Павел Лунгин снял фильм про Петра Мамонова и приступает к съемкам картины о Лермонтове

Павел Лунгин, лауреат Каннского кинофестиваля, автор фильмов «Такси-блюз», «Луна-парк», «Олигарх», «Остров», «Свадьба», «Царь», «Дама пик», «Эсав», «Братство», снял «Четыре жизни Петра Мамонова». Вскоре он приступит к съемкам игровой картины «Лермонтов» с Хаски в главной роли.

Мы встретились с Павлом Лунгиным на фестивале российского кино «Окно в Европу» в Выборге, где он возглавлял жюри игрового конкурса. Бывает так, что через год уже не вспомнить, кто оценивал фильмы и какое решение вынес. Лунгин запомнится надолго. На фестивале он дал жесткую, но справедливую оценку текущей ситуации в кино.

«Успех за деньги»

— В Выборге мы по нескольку раз смотрим фестивальный ролик, где герой Евгения Леонова в фильме «Гори, гори, моя звезда» говорит, что у него есть идея и она заключается в том, чтобы выжить. Есть у вас подобная?

— Мне кажется, что я уже выжил. У современной молодежи кино скорее связано с тем, чтобы залететь куда-то, подняться вверх и получить что-то незаслуженное. В ролике все-таки отражена ситуация Гражданской войны. Я отношусь к эпохе оттепели. Для нас идейное, смысловое содержание фильма было главным, поэтому моему поколению, людям немного моложе и чуть старше меня, в 90-х было непросто войти в новый рынок кино. Для нас художественное содержание было важнее успеха. Мы не были готовы к тому, что успех имеет денежный эквивалент.

Я только что снял документальный фильм о Петре Мамонове. Один парень из группы «Николай Коперник» рассказал, как после гастролей в Америке был успех за деньги. Мне врезалась в подкорку эта фраза.

— Теперь быстро взлетают и так же быстро падают, куда-то исчезают. Где дебютанты недавних лет? Они несчастнее, чем ваше поколение?

— Да, потому что деньги в каком-то смысле безжалостнее, чем политическая цензура. Советская политическая цензура тебя запрещала, но она тебя и уважала, вчитывалась в каждое твое слово. Это было что-то вроде диалога, пусть и уродливого. А сейчас ты стоишь перед стеной из равнодушия. Сегодняшним кинематографистам говорят: «Нет успеха за деньги — пошел вон!». И ты можешь сколько угодно биться лбом об эту стену. В этом смысле нынешним молодым, конечно, тяжелее.

— Что вы вкладываете в понятие «дикое кино», о котором сказали в день открытия фестиваля?

— Дикое кино — это кино, сделанное не по правилам. У нас возникли стандарты глянцевого, улучшенного кино. Сейчас существует несколько течений. Есть наши фильмы-миллионники. Когда делают сказку, обязательно русскую, и вкладывают в нее миллионы, а потом оборачивают на вас дуло телевизионной политической рекламы. Люди привыкли прислушиваться к тому, что говорят по телевизору. И авторы сказок зарабатывают миллиарды. Только цифры мелькают. Если говорят о качестве фильма, то только с точки зрения миллиардов.

Есть кино, имитирующее западные фильмы, но непохожее на них. Это фильмы, действие которых происходит в красивых офисах, с красивыми людьми, об отношениях какого-нибудь ученого-биолога и женщины-адвоката. Они решают, брак у них или не брак, потом оказывается, что все-таки брак.

И на этом фоне должно появляться дикое кино. Я считаю, что мой фильм «Такси-блюз» стоял в начале этого течения. «Маленькая Вера», фильмы Луцика и Саморядова — это дикое кино, где авторы идут своим путем, снимают фильмы, похожие на жизнь. Социальность входит в него как естественная материя, как в губку вода. Оно про живых людей: несчастных, подлых, прекрасных, благородных… Это гуманистическая линия русской культуры и русского кино. Это германовская линия. У Тарковского была духовно-эстетическая линия, а германовская — она гуманистическая, уходящая в русскую культуру XIX века, как ни странно, хотя не похожа на нее совсем.

Как правило, дикое кино — это необразованные фильмы, снятые не по телевизионным лекалам. Сейчас хороший современный фильм — это просто дорогой телесериал, где за семь дней снимают серию. А тут тебе два месяца дают на фильм. Это кино, как правило, снимается бандами приятелей, работающих почти бесплатно. Его снимают в своих квартирах, легко и про себя. В это кино я верю, считаю его возрожденческим. У него другая проблема — зрителей отучили его смотреть.

На «Маленькую Веру» в свое время люди в очередях давились. На «Такси-блюз» проходили через кордон милиции. Двери высаживали, когда случалось что-то интересное. Мне кажется, зритель все-таки должен вернуться.

— Скоро вы приступаете к съемкам «Лермонтова». У вас же были с ним проблемы, особенно после того, как заявили еще и фильм Бакура Бакурадзе. Казалось, что двум «Лермонтовым» не бывать. Как удалось прорваться?

— Ну как прорваться? Нам дали одну четверть финансирования, но я все равно буду снимать. Финансирование дают по кусочкам, маленькими порциями, а кино нельзя снять, а потом остановиться, потом снова снимать.

— Как аргументировали отказ?

— Ты говоришь с безличным, многоголовым существом. Все разговоры тайные. Мы не знаем, кто и что думает, не знаем даже, какими критериями люди руководствуются.

— Вы всегда смотрите в сторону человека со стороны, неактера. С Хаски понятно, он поэт. В свое время вы хотели снимать Даню Милохина. Что в них есть особенного, чего нет в актерах?

— Они живые. Так же я когда-то и Мамонова выхватил. Не вижу ни одного актера, который может сыграть поэта. Я долго пробовал талантливых и симпатичных актеров, и все равно это актеры, которые играют Лермонтова. А тут передо мной и поэт.

«Фильм про Лермонтова, а не про меня»

— Вы же видели «Лермонтова» Бакура Бакурадзе со стендап-комиком в главной роли?

— Фильм Бакура мне очень понравился, но это фильм не про Лермонтова, а про Бакура.

— Наверное, так можно сказать и про вас…

— Нет, все-таки это будет фильм про Лермонтова, не про меня. Бакур снял очень печальный и интересный фильм про обыденность одиночества, обыденность своего одиночества. Фильм получился, но я пытаюсь его понять. Он же не ставит вопрос о том, что это была за дуэль и с кем, из-за чего. Где обиды? Где женщины? Где война? Это просто мгновение фатального одиночества, поэтому и фильм такой интересный. У меня будет совсем другой.

— Поедете снимать на Кавказ? Когда?

— Мы снова и снова считаем деньги. Думаю, начнем зимой-весной.

— В Пятигорске?

— Есть Петербург и Москва. Все-таки не вся жизнь Лермонтова прошла на Кавказе. Судьба у него потрясающая. Всё, что он сделал, пришлось на четыре года, с 23 до 27 лет…

— Тогда был какой-то другой отсчет времени и короткая жизнь у людей.

— Да какая она короткая? Лермонтов с 23 до 27 лет побывал в тюрьме и ссылке, роман написал и великие стихи. Он стал командиром роты разведчиков, скакал и рубился в красной рубахе, чтобы не было видно следов крови, научился говорить по-татарски, чтобы его понимали горцы. Человек все это пережил за четыре года, которые у нас проходят между выбором, какой кофе пить — овсяный или кокосовый.

— Это будет тихий фильм?

— Нет, не тихий. Я думаю, что все будет по возможности близко к тому, что было в действительности. Лермонтов не может не волновать. В нем есть и злой гений, и искушения. Если Пушкин — это солнечное свечение, то Лермонтов — лунный свет с каким-то ядом.

— С какого времени вы думаете о нем? С юности?

— Когда спрашивают, какое у меня любимое стихотворение, я не могу ответить. У человека, который любит стихи, не может быть любимого стихотворения. У того, кто не любит стихи и прочитал одно стихотворение, оно у него и будет любимым. Лермонтов приходит, уходит. Я как будто живу внутри его стихов и «Героя нашего времени». Не могу сказать, что у меня лежит вместо Библии на тумбочке сборник Лермонтова. Важно, чтобы была волшебная дверь, в которую можно войти, за которой свой мир, свое царство.

— Почему важно именно сегодня рассказать про Петра Мамонова, про его несколько жизней? Он ведь не одну прожил?

— Четыре. Почему? Чтобы свидетельствовать о нем.

— Мамонова многие уже и не знают или знают благодаря вашему «Острову».

— Да, его, конечно, многие узнали благодаря этому фильму. Мамонов — юродивый в кавычках, пророк, миссионер. Непонятно, кто он? Он висит между добром и злом, между преображением греховного человека в человека глубоко верующего. Мамонов — такая фигура, которая привлекает внимание, и он вечно будет магнитом для людей. Он удивительный и соткан из противоречий.

— Вы с ним познакомились в момент, близкий к святости?

— Мы познакомились на «Такси-блюзе», когда он разогнал успешную группу «Звуки Му» и стал актером, начал новую жизнь.

— Вы были друзьями?

— Сложно сказать. Мы были очень близки, скорее как братья, хотя очень непохожи. Не могу сказать, что у Мамонова были друзья. Он вообще одинокий человек.

— Меня поразило, что вы, находясь в больнице, поехали на прощание с Петром. Сейчас люди все реже провожают друзей и коллег в последний путь.

— Это было важно. Петр Мамонов сыграл в моей жизни гигантскую роль. Сам его образ — это кривая дуга русского поиска то ли правды, то ли истины, то ли бога. Через водку, самоуничтожение, воспарение…

«Мы старые зубры»

— Бывая на отечественных фестивалях, не чувствуете себя чужим на празднике жизни? Среда ведь очень изменилась. Есть с кем поговорить?

— Естественно, мы старые зубры. Я уже в том возрасте, когда сам могу выбирать собеседника. Конечно, произошла смена поколений и ценностей. Очень часто я этот птичий язык не понимаю. Но я себя чувствую хорошо.

— Семнадцать лет назад, когда я была в жюри Выборга, в конкурсе соседствовали картины молодых и Андрея Хржановского. Теперь невозможно представить, чтобы ваш фильм оказался в конкурсе рядом с дебютами.

— Смотря какой фильм. Может, и мы стали не очень интересны. Хотя Светлана Проскурина участвовала со своим фильмом «Над вечным покоем» в конкурсе «Маяка». Не знаю более глубокой картины о состоянии русского общества за последнее время. Она меня поразила.

— Слышала, что вы набираете экспериментальную мастерскую на Высших курсах сценаристов и режиссеров.

— Она будет называться «Режиссура и драматургия». Обычно их преподают отдельно. Я считаю, что если ты ничего не смыслишь в драматургии, то не можешь быть режиссером. Смысл сцены, отношения между людьми — это всё драматургия. Казалось бы, такие простые вещи, как поступок, характер… но режиссеры часто вообще не понимают, что это такое. Не ставят таких вопросов, делают все стихийно. Поэтому я позвал своего сына Александра Лунгина помогать мне. Он очень хороший драматург, снял как режиссер фильм «Большая поэзия».

У меня есть обычная режиссерская мастерская игрового кино с Ириной Волковой, и возникла идея экспериментальной мастерской. Мне кажется, это интересно, поскольку, когда смотришь работы дебютантов, видишь, что люди не понимают базовых вещей.

— То есть вы научите писать сценарии и дадите прикладные навыки?

— Да. Если молодой режиссер не может написать или переписать сценарий, то у него нет шансов получить работу. В большинстве американских фильмов режиссер является автором или соавтором сценария. Режиссер, который берет чужой сценарий, он исполнитель. А соавторство дает цельное художественное произведение.

— К вам придут взрослые люди или совсем зеленые?

— Приходят 35–50-летние люди, успешные в своей предыдущей жизни, которые бросают все. У меня учится даже капитан дальнего плавания.

— Сколько ему лет?

— Думаю, лет 45. Это нормально. Я долго вправлял ему мозги, и он начал интересно снимать.