Библиофилы в эпоху ИИ: мирное сосуществование книги и гаджетов становится все более проблематичным
9 августа отмечается Всемирный день книголюбов. И поскольку в нашей стране, кроме Всероссийского дня библиотек (27 мая), нет других красных дней на календаре, связанных с книгами, то удобным оказалось считать, что летний Book Lovers Day совпадает с Днем библиофила. И действительно: какой может быть отдельный праздник у профессиональных собирателей редких изданий, если их до сих пор путают с просто любителями чтения и владельцами домашних библиотек, подумали мы с горькой иронией. И решили сделать большое интервью с Михаилом Сеславинским — главой Национального союза библиофилов и ключевым в России исследователем и «пропагандистом» книжной и читательской культуры.
— Михаил Вадимович, и все-таки: кто есть кто, чем отличаются библиофилы от книголюбов — давайте разберемся раз и навсегда.
— Библиофил коллекционирует старинные, редкие и ценные, порой даже средневековые издания, если речь идет об инкунабулах, появившихся на заре книгопечатания. А у книголюба библиотека состоит преимущественно из современных изданий. А еще книголюб может не быть библиофилом, а вот библиофил — обязательно книголюб. И владелец собрания вспомогательной научной литературы, поскольку библиофильство основывается на глубоком знании о книгах. Как правило, библиофил — исследователь, способный тягаться или даже превосходить, применительно к своей теме, специалистов различных госучреждений в той или иной области.
— В таком случае букинист отличается от первых отсутствием специальных знаний, а от вторых — любви?
— Букинист торгует книгами, трудясь в магазине или частным образом. Как правило, он любит книгу, но не является библиофилом, потому что невозможно делать бизнес и собирать библиотеку. Но бывают, а точнее, были, исключения. Например, таким был Лев Абрамович Глезер, написавший «Записки букиниста» и руководивший одним из главных антикварно-букинистических магазинов Москвы.
— О каком количестве библиофилов в России можно говорить по состоянию на август 2026 года?
— В отличие от книголюбов, их немного. В Национальном союзе библиофилов около ста человек. Есть, конечно же, энтузиасты, не входящие в нашу организацию, ценители в регионах, живущие в своем мире. Но даже если мы вместо «сто» скажем «пятьсот» — это все равно мало.
— Особенно для государства со 150-миллионным населением…
— Так было не всегда: в СССР миллионы наших сограждан владели солидными домашними библиотеками. Я, например, рос в семье типичной провинциальной интеллигенции — и у нас в трехкомнатной квартире насчитывалось шесть книжных шкафов. Это не было чем-то экстраординарным: книги присутствовали в домах моих школьных товарищей, соседей, знакомых…
Более того, в библиотеках советских научных работников, доцентов, профессоров (я не говорю об академиках) имелась как минимум полка, а то и целый шкаф антикварных книг.
— И в 1990-х эти несметные книжные богатства оказались на толкучке, в которую ненадолго превратилось все постсоветское пространство?
— Да, когда поколение пожилых и до тех пор обеспеченных деньгами, квартирами, дачами, всевозможными льготами и преференциями людей оказалось в положении, когда на зарплату прожить стало невозможно, дачу содержать не на что, а (некогда роскошная) машина «посыпалась». Что они продавали в такой ситуации? То, что имело ценность: антиквариат, картины, книги.
Расцвел, в первую очередь в Москве и Санкт-Петербурге, бизнес по скупке и перепродаже всего, что представляет ценность. Монополистом в столице продолжительное время был аукционный дом «Гелос», располагавшийся в 1-м Боткинском проезде. Эта фирма работала как мощная машина по переработке различных ценностей: икон, живописи, декоративно-прикладного искусства, фарфора и, естественно, книг.
Букинистическим отделом там заведовали два бойких молодых человека, которые скупали сплошь и рядом за копейки бесценные реликвии. И параллельно собирали свои библиотеки, делали запасы, которые распродают и теперь, претендуя на статус взрослых респектабельных специалистов. А мы потеряли слой интеллигенции, являвшейся частью большого сообщества библиофилов.
— Кто для вас образцовый представитель «старой гвардии» почитателей книжной старины?
— Алексей Сергеевич Сигов, академик РАН, заслуженный деятель науки РФ и член нашего союза, с 1960-х интересовавшийся нашей темой и собравший уникальную библиотеку, включающую редкие издания по ряду направлений: религиозная философия, точные науки и коллекцию автографов — скажем, инскрипты Алексея Ремизова. Фундаментальным собранием русских классиков, редких изданий XVIII века, периодики и книг по охоте обладает член НСБ, главный редактор «МК» Павел Гусев.
Утомленные гаджетами
— С ветеранами разобрались, а есть ли смысл надеяться на возникновение новых поколений библиофилов?
— Сформировать молодую прослойку библиофилов очень трудно.
Молодежь, безусловно, интересуется литературой, искусством, науками, но она не нацелена на формирование собственной библиотеки. Читается все сплошь и рядом на экране гаджетов, избранные тома могут занять полку, но несколько шкафов с книгами просто не впишутся в современный интерьер.
Я вспоминаю свою юность в городе Горьком (ныне Нижнем Новгороде). В годы моего студенчества в букинистическом отделе книжного магазина №1 лежали «Версты» Цветаевой 1922 года с обложкой Н.Н.Вышеславцева (последний из изданных в СССР до эмиграции Марины Ивановны сборник. — И.В.). Он стоил 125 рублей. Почему такая цена — догадаться несложно: сдатчик запросил сто рублей, 25 — стандартная прибыль магазина по советским правилам.
По тем временам 125 рублей — это три стипендии, непосильная сумма. Сейчас же подобные антикварные книжки стоят условные 10 тысяч рублей. И практически любой из нас может обладать, например, книгой Анны Ахматовой «Белая стая» 1917 года. Представьте — Серебряный век на расстоянии вытянутой руки. Но мой трепет далеко не все разделяют. Книжные (и толстожурнальные, но это отдельная тема) тиражи «скукожились». А еще каких-нибудь полвека назад том Тургенева издавался в количестве ста, трехсот тысяч штук. А наши мамы и папы, дедушки и бабушки собирали макулатуру, чтобы получить талоны на покупку собраний сочинений Дюма или Джека Лондона.
— В чем причина книжного оскудения?
— Раньше книга пребывала в совершенно ином конкурентном поле. «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», произведения Конан Дойла, Жюля Верна, Стивенсона, Даниэля Дефо действительно захватывали — юные читатели жили вместе с Робинзоном на злополучном острове или искали клад, спрятанный пиратами.
Что могло конкурировать с этим? Телевидение? Ну, покажут «Семнадцать мгновений весны», «Операцию «Трест» или «Щит и меч», но не каждый же день! Провинциальный театр для восприятия отроков совсем не конкурентен, так что на первый план выходили книги.
А нынешние тинейджеры к десяти-двенадцати годам успели посмотреть сотню голливудских блокбастеров и нетфликсовских сериалов, поиграть в компьютерные игры, вызывающие ярчайшие эмоции. У них есть смартфоны, планшеты или ноутбуки, в которых сконцентрирован весь мир. А в сутках остаются те же 24 часа — и еще нужно в школе учиться, гулять, заниматься спортом… Мирное сосуществование книги и электронных устройств становится все более проблематичным. И поэтому ребенку нужна помощь, оказать которую могут хорошие учителя и читающие родители.
Тиражная революция: спасибо Ивану Сытину
— В истории был момент, когда один филателист мог собрать все выпущенные почтовые марки. А был ли в России человек, владевший всеми изданными типографским способом книгами?
— Технически исчерпывающая библиотека была возможна в XVIII веке, но таких людей не было. Коллекция марок и библиотека — слишком разные ипостаси: книги накапливают для чтения (Чуковский не помещал новую книгу в шкаф, пока ее не прочтет, но держал на столе. — И.В.). Не ставил всеохватных задач перед собой даже граф Николай Петрович Румянцев, на основании собрания книг которого возникла Российская государственная библиотека.
При этом не стоит, как я уже говорил в прошлых интервью «Московскому комсомольцу», преувеличивать масштаб прослойки интеллигенции в Российской империи. «Золотой век» русской литературы принято чуть ли не обожествлять: Пушкин, Лермонтов, Гоголь! Но посмотрите на тиражи их прижизненных книг. У Александра Сергеевича — 600, 1200 или 2400 экземпляров, и только третье издание «Евгения Онегина» — немыслимые пять тысяч (при том, что в царской России 1837 года проживало, по разным оценкам, от 40 до 60 млн человек. — И.В.). Перефразировав известное изречение, могу сказать: узок был круг читателей, и страшно далеки они были от народа.
— Когда в принципе отечественная книга стала массовым продуктом, стала доступна значительной части населения? Есть цифра, что к концу XIX века лишь 25% населения умело читать? Мог ли каждый грамотный человек хотя бы одну книгу приобрести?
— Я думаю, что мог. Мне неизвестны серьезные социологические исследования на эту тему, но в царские времена общественных библиотек не было в достаточном количестве. И нужно отдать должное советской власти, которая в плане развития городов обязательно предусматривала районную библиотеку, детскую библиотеку, школу, поликлинику и детский сад.
В первой половине XIX века у нас прежде всего читались книги, выписанные из Франции, затем появилась массовая переводная литература, французский язык постепенно уходил из духовной сферы жизни. И тогда пришли великие книгоиздатели: Алексей Суворин, Иван Сытин, совершившие определенную революцию, в результате которой массовыми стали тиражи даже детских книг.
— Массовые — это сколько экземпляров?
— До 100 тысяч. Произошла своеобразная революция, а ныне мы переживаем очередной ее виток, когда 500 или 1000 экземпляров для художественной книги — приличный тираж.
— Кто был первым русским библиофилом — если иметь в виду не рукописные, а именно печатные книги?
— Значит, Ярослава Мудрого не называем? Кандидатуру Ивана Грозного будем рассматривать? Если нет, я предлагаю остановиться на графе Румянцеве, не забывая, что у нас было немало просвещенных правителей. Императрица Екатерина II, например, покровительствовавшая литературе и искусствам. И сама не чуждая творчеству: писала пусть слабые, но литературные произведения, вела переписку с Вольтером.
ИИ — убийца художественной литературы, но не книг
— Оцените как эксперт, когда «трава была зеленее», а книги — прекраснее в смысле художественного оформления, бумаги, качества печати, оригинальности шрифтов — «при царе», в СССР первой половины XX века, позднем Советском Союзе, в 90-е, в XXI столетии?
— Я — человек Серебряного века, а в то время все наши великие художники работали с книгоиздателями рука об руку, считали естественным делать обложки, иллюстрации, буквицы, заставки, концовки, многие сделались шрифтовиками, выдумывая собственные направления развития русской графики. Благодаря их работе в 1900–1920-х годах, скажем, детская книга целиком преобразилась.
Марина Цветаева, эмигрировав из Советской России, в 1931 году в статье «О новой русской детской книге» замечала: «Что в России решительно хорошо — это детские книжки».
При этом все мы понимаем, что высшую планку задал книжной сфере Александр Николаевич Бенуа, когда в 1904 году вышла его «Азбука в картинах» (на фото ниже), иногда ошибочно называемая «Азбукой в картинках».
Кроме Бенуа к детскому книгоизданию приложили руку Иван Билибин, Дмитрий Митрохин, Мстислав Добужинский и многие другие — ярчайшая плеяда. А когда стали возникать первые советские издательства, обложкам и иллюстрациям опять-таки уделялось максимальное внимание.
Немало талантливых художников жили именно тем, что делали их.
Относительная свобода существовала до 1 марта 1936 года, когда уже почти вышли в свет «Стихи, песни, загадки» Самуила Маршака с иллюстрациями Владимира Лебедева, затем последовала разгромная статья в «Правде» («О художниках-пачкунах»). После чего художники творили, находясь исключительно в русле социалистического реализма. Но я не могу сказать, что это стало катастрофой для книжной культуры: понятные красивые картинки детям доступны для восприятия — недаром же нынешние родители ищут для своих отпрысков книги с иллюстрациями, знакомыми им самим с детства. Переиздания сказок Корнея Чуковского с картинками Владимира Конашевича, например.
— Крупные разработчики нейросетей массово сканируют и уничтожают бумажные книги, изданные до 2022 года. Согласно проверенным источникам, посредники поставляют AI-лабораториям физические книги в значительном количестве. Их отправляют на оцифровку, срезают корешки, пропускают страницы через автоматические сканеры — а оригинал уничтожается. Такого ужаса даже Брэдбери не мог предсказать!
— С замечательным поэтом Юрием Кублановским однажды мы сказали в один голос, что не хотели бы жить в мире, где нет печатных книг.
Однако я не особо верю, что кто-то сможет купить единственный сохранившийся экземпляр редкой книги за цену, адекватную задаче сканирования текста. Мало того, если текст однажды отсканируют, это никто не станет делать повторно. Погибнет максимум один экземпляр, его содержание окажется в Облаке, а прочие аналогичные экземпляры останутся, искренне надеюсь, в полной безопасности.
— Я понял вашу мысль — так чучело единичного зайца, выставленное в зоологическом музее, не несет угрозы зайцам как виду, их популяции. Получается, вы нормально относитесь к «варварским» методам оцифровки?
— Что значит нормально — для меня это крайне болезненный процесс! Но главной угрозой я считаю не это.
Большие литературные произведения мировой литературы выстраданы и рождены в муках творчества. Стоит обратить внимание на дневники писателей, изучить черновики и задуматься над тем, какой труд и опыт положены в основу того же «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына. А с чем сталкиваются представители писательского сообщества теперь? Допустим, у вас есть некая идея, может быть, даже основанная на личном опыте и собственных впечатлениях. Но человек существо ленивое, идущее по пути наименьшего сопротивления. И если на текущем этапе развития интеллектуальных систем еще как-то можно распознать, что создано с помощью ИИ, а что нет, то с каждым годом эта задача будет все более сложной, особенно касательно художественного произведения.
Я сам человек пишущий, но мои темы хотя бы узкоспециальные. Я проверял, какими знаниями из интересующих меня областей обладает нейросеть: очень поверхностными. В прошлом году исполнилось 100 лет со дня рождения моего отца, Вадима Михайловича Сеславинского, и я написал книгу «Нижегородский адвокат и книголюб».
ИИ ничего толкового сказать о нем не может, а у меня — горы материала: архивные документы, эпистолярное наследие. То же касается и многих других моих героев.
— Михаила Сеславинского ИИ не заменит?
— Надеюсь, что никогда. Разве что я вдруг решу написать том со стандартным жизнеописанием кого-нибудь из знаменитых людей. В таком случае смутно себе представляю, как отличать машинный текст от созданного человеком.