«Шпион» и мятежник
В апреле на страницах «МК» вышла обстоятельная статья, посвященная 140-летию со дня рождения ярчайшего представителя Серебряного века, основоположника акмеизма, путешественника и мыслителя Николая Гумилева. Рассказывая о приключениях на Черном континенте, «Африканском дневнике» и открытиях Гумилева, мы вскользь упомянули о конспирологических теориях, согласно которым во время работы в шифровальном отделе Русского правительственного комитета в Лондоне (в годы Первой мировой осуществлявшего военные поставки в Россию) или во время службы в Париже поэт мог работать на русскую разведку. Также весьма кратко мы коснулись обстоятельств расстрела Николая Степановича (26 августа 1921 года, ровно 105 лет назад) по обвинению в участии в антибольшевистском мятеже. Новая дата — пусть и скорбная — дает нам основание вернуться к начатому разговору.
Для начала давайте вспомним, что с августа 1914 по январь 1917 года — с небольшими перерывами на лечение и недолгие поездки в тыл — Николай Гумилев буквально находился в окопах. Развал фронта, ставший реальностью после приказа №1 Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, отменившего единовластие офицеров и тем самым подорвавшего дисциплину в армии, поэт воспринимал болезненно.
Зимой 1917 года 5-й гусарский полк, в котором служил прапорщик Гумилев, был частью расформирован, частью включен в состав пехотной дивизии. Вместе с интендантской командой Гумилева прикомандировали к другому полку и отправили для закупки фуража в Окуловку Новгородской губернии. Там он заболел и в начале марта оказался в петроградском лазарете. Врачи поставили диагноз: обострение процесса в легких. После лазарета он в свою часть не вернулся, остался в столице, как бы в отпуске на «гражданке». Такое стало возможным из-за начавшейся неразберихи в связи с революционными событиями, вскоре приведшими к краху монархии.
Поэт хотел уехать куда-нибудь, где еще сохранялась видимость воинской дисциплины. Практически невероятная возможность подвернулась благодаря Михаилу Струве, хорошему знакомому и страстному почитателю поэта, служившему в Генеральном штабе. Видимо, именно он подал Гумилеву мысль о командировке на Салоникский фронт и составил ему протекцию в нужных инстанциях.
Поэту идея очень понравилась, ведь в случае успеха он вырвался бы из опостылевшей рутины последних месяцев, когда и внутри страны, и в войсках все стало катиться под откос.
Одни братушки против других
Салоникский/Македонский фронт был образован Антантой в октябре 1915 года — для того, чтобы предотвратить захват Сербии немцами, австрийцами и болгарами. Первоначально там воевали французы и англичане, а спустя год их дивизии были укреплены двумя русскими пехотными бригадами. К весне 1917-го в союзных рядах помимо французов, англичан и русских находились сербские, греческие и итальянские солдаты.
Благодаря усилиям Струве в конце апреля Гумилев был признан выздоровевшим и распоряжением начальника штаба Петроградского военного округа включен в число военнослужащих, направляемых на пополнение офицерского состава на Балканах. В командировке он считался со 2 мая. Получалось, что еще вчера официально больной нижний чин, находящийся в отлучке из части, к которой приписан, вдруг получает денежное пособие в валюте и через Швецию, Норвегию и Англию отправляется — нет, не в Салоники: в Париж!
Такая фантастическая удача заставляет подумать, что поэта завербовали спецслужбы. Отсюда и концепция конспирологов: Гумилев — агент российской разведки.
Никаких документов и прямых свидетельств этому нет. Но, как ни банально такое предположение, трудно противопоставить ему убедительные возражения. Возможно, согласие офицера стать тайным агентом было условием командировки. Если нет, будем считать, что большие штабные начальники отправили поэта-акмеиста в вожделенную для многих загранкомандировку из любви к его творчеству.
В те турбулентные времена посылать офицеров в Грецию было принято через нейтральные скандинавские страны, маскируя их под гражданских лиц. Гумилев, в соответствии с придуманной ему легендой, был корреспондентом лояльной Временному правительству газеты «Русская воля» с ежемесячным окладом 800 франков. Для поездки он получил загранпаспорт и 1500 рублей. 15 мая Анна Ахматова провожала его на Финляндском вокзале. По ее свидетельству, муж был в приподнятом настроении, говорил, что из Салоников мечтает добраться до Африки — вернуться в ту точку на земле, которая всегда его непостижимо притягивала.
Через шведский Стокгольм, столицу Норвегии Христианию (Осло) и порт Берген («вообще Норвегия мне не понравилась: куда ей до Швеции. Та — игрушечка») Гумилев отплывает в Ньюкасл. Далее — Лондон, где задержался на две недели. Почему? А просто так, захотелось человеку.
Учитывая путь чуть ли не через Северный полюс, с щедрыми командировочными и длительными остановками в европейских столицах, немало командированных офицеров по дороге «терялись», и на фронте их больше не видели. Но не Гумилев, конечно же. Он добрался до Парижа 1 июля.
Приют мятежников — свободный Париж
Предполагалось, что из главного города Франции Гумилев будет переправлен в Грецию. Однако этого не случилось, несмотря на настоятельные требования русского командования Салоникского фронта, где ощущалась острая нехватка способных сражаться людей.
В Париже Гумилев поступил в распоряжение представителя Временного правительства генерала М.И.Занкевича, а тот удовлетворил прошение военного комиссара Временного правительства Е.И.Раппа оставить офицера у себя в качестве адъютанта для выполнения поручений с денежным содержанием тридцать франков в сутки.
Правда, задачей эсера Раппа была реорганизация русского экспедиционного корпуса во Франции в революционном духе. Дело совершенно безнадежное, поскольку войскам и так хватало революционности, которая выражалась в лозунгах «Долой офицеров!» и «Хотим домой!». Военному комиссару приходилось вмешиваться в конфликты промонархически настроенного офицерства и бунтующих солдат, реагировать на ультиматумы различных солдатских комитетов, заниматься больными и ранеными во французских госпиталях и т.д. Чтобы совладать с этой кучей дел, в помощь Раппу были приданы прапорщик Гумилев, унтер-офицер Евграфов, позднее к ним присоединился поручик Базилевич. Помимо прочих поручений Гумилев обеспечивал связь комиссара с солдатами, занимался рассылкой книг и газет, обработкой корреспонденции, передачей продуктовых посылок в госпитали. Его также привлекали к разысканию досье бывших и действовавших на тот момент царских агентов и провокаторов. И здесь вполне можно подумать, что как раз он — действительно спецслужбист с допуском к секретным материалам.
В конце лета — начале осени 1917 года вместе с начальством Гумилеву пришлось прикоснуться к особенно противному делу. В лагере Ла-Куртин недалеко от Лиможа на юго-западе страны, где находились около восьми тысяч русских солдат и офицеров, вспыхнул мятеж. Солдаты отказывались подчиняться приказам командиров, требовали отправки домой. В бунтующий лагерь неоднократно выезжали Рапп и Занкевич. Гумилев, естественно, был при них.
Мирным путем урегулировать конфликт не удалось. Силами верных Временному правительству войск при поддержке французов мятеж был подавлен. С обеих сторон погибло несколько человек, десятки были ранены.
Ахматова могла оказаться «под защитой чуждых крыл»
К концу осени Гумилеву казалось, что его положение в Париже достаточно прочное, и он думал о том, чтобы пригласить жену приехать к нему. Надежды на благополучное будущее во Франции, однако, испарились после того, как на родине пришедшие к власти большевики ликвидировали должность комиссара Временного правительства и перестали финансировать русские войска за границей.
Как только стало окончательно ясно, что служить во Франции дальше не получится, Гумилев стал проситься о переводе на Месопотамский (Персидский) фронт, где застряли остатки распавшегося к тому времени Кавказского корпуса. Военный представитель (почившего в бозе) Временного правительства в Лондоне, генерал Ермолов, вел переговоры с англичанами об отправке на Восток двадцати шести русских офицеров-добровольцев и, по рекомендации Занкевича, согласился включить в их число Гумилева. Последнему была оформлена командировка в Англию для последующей отправки в Месопотамию. Он получил жалованье за три месяца вперед, суточные, полевые, пособие на покупку теплых вещей и к 23 января 1918 года снова оказался в Лондоне.
Тут выяснилось, что выделенной суммы для дальнейшего путешествия не хватает, и англичане категорически отказываются брать на себя расходы по переброске русских военнослужащих. После обмена телеграммами между Лондоном и Парижем вопрос об отъезде в Месопотамию был окончательно закрыт. Гумилев хотел вернуться обратно в Париж. Не тут-то было! Французские власти запретили русским офицерам покидать территорию страны, возвращаться из-за границы или следовать транзитом.
Тогда Гумилев безуспешно попытался устроиться на работу в российском консульстве. На выручку пришел давно живший в Лондоне художник Борис Анреп. Близкий знакомый Анны Ахматовой, он работал в Русском правительственном комитете, занимавшемся поставками вооружения в сражающуюся Россию. Гумилев был зачислен в его шифровальный отдел. Разумеется, подходящее местечко для человека, не имевшего отношения к разведке…
В это время комитет уже дышал на ладан, и надолго закрепиться в нем не вышло. Наверное, как многие, Гумилев мог остаться в Англии нелегалом без средств к существованию, только его такой вариант не устраивал.
«Что ж сюда, когда все отсюда?»
В начале апреля 1918 года в еще существовавшем российском генеральном консульстве Временного правительства Николаю Гумилеву оформили паспорт. Через пару недель на английском транспортном судне он отплыл в Мурманск, откуда в конце апреля добрался до Петрограда. Ирина Одоевцева в мемуарах «На берегах Невы» писала: «…Гумилев в то время, когда все бегут из России, вернулся в Петербург из Лондона, где был прекрасно устроен». Из изложенного выше можно представить себе, как он «преуспевал» в своей последней загранице…
Ахматова говорила применительно к Гумилеву о «сдавленности дыхания человека, сжатого жизнью», но последний период его жизни был плодотворным.
После фронтовых лет и скудного в творческом плане пребывания вне России поэт переживал духовный подъем, словно после застоя. Последние три года жизни Гумилева были исключительно плодотворными. В первые же месяцы по возвращении на Родину опубликована поэма «Мик», выходят стихотворные сборники «Костер» и «Фарфоровый павильон», в новой редакции переизданы «Жемчуга» и «Романтические цветы». Позднее появляется «Шатер», написан «Огненный столп», опубликованный сразу после трагической гибели.
Правда, личная жизнь не заладилась. Ахматова настояла на разводе — она вышла замуж за ученого-востоковеда Владимира Казимировича Шилейко. При расставании Гумилев с грустью обратился к ней: «Зачем ты все это выдумала?» Сразу же после оформления развода, в августе 1918 года, Гумилев как бы в отместку женится на Анне Энгельгардт.
Материальные условия жизни Гумилева и его избранницы, как у большинства населения в то время, были исключительно тяжелыми. В большевистской России царил «военный коммунизм». Шилейко, с которым Гумилев поддерживал дружеские отношения, вспоминал: «Его пожирал голод (и всех нас). Во всех смыслах голод. И физический, и духовный…»
Гумилев работает не покладая рук, чтобы прокормить семью (в 1919 году, во втором браке, у него родилась дочь Елена, а сын Лев от брака с Ахматовой жил с матерью Николая Степановича в Бежецке, где было не так голодно, как в Петрограде). В организованном Горьким издательстве «Всемирная литература» он «километрами» переводит классических иностранных поэтов, постоянно занимается с молодыми стихотворцами в различных организациях (Институт живого слова, кружок «Орион», Студия всемирной литературы, студия «Звучащая раковина» в Доме искусств, студии Пролеткульта и Культурно-просветительской коммуны милиционеров), организует Цех поэтов (третий по счету), активно участвует во вновь созданных петроградских отделениях Союза писателей и Союза поэтов. Напряженная работа приносит гроши, но спасает от острого недоедания.
«Муж в могиле…»
Казалось бы, ничто не предвещало беды, но 3 августа 1921 года к поэту, жившему с женой в Доме искусств, где подкармливали бедствующих литераторов, пришли люди в кожанках. Он был арестован по делу о «Петроградской боевой организации В.Н.Таганцева». После ареста никто из родственников и знакомых его больше не видел. Коллективное ходатайство об освобождении «заговорщика», имеющего «высокое значение для русской литературы», подписанное в том числе и Горьким, не смогло предотвратить надвигающейся катастрофы.
В ночь на 26 августа, согласно практически общепринятой дате, Николай Гумилев был расстрелян — предположительно в Ковалевском лесу неподалеку от Всеволожска, хотя Ахматова считала, что произошло это «недалеко от Сестрорецка, около станции Бернгардовка». Как и в случае с Осипом Мандельштамом, никто не знает и вряд ли узнает когда-нибудь, где тело поэта была предано земле, поэтому и могилы нет, а только крест-кенотаф у кирпичных стен арсенала Ржевского полигона…
Собирался ли на самом деле Николай Гумилев с оружием в руках противостоять новой власти — опять-таки предмет полемики. Здесь можно приводить метафизические оценки трагедии, вроде высказывания Осипа Эмильевича, что «смерть Гумилева — без отпевания у Исаакия — окончательно превратила Петербург в город мертвых». Или цитировать поэтические (и оторванные от вещества жизни) отклики на смерть поэта, из которых, опять-таки, мандельштамовский — важнейший:
Умывался ночью на дворе.
Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч — как соль на топоре.
Стынет бочка с полными краями…
Тает в бочке, словно соль, звезда,
И вода студеная чернее.
Чище смерть, соленее беда,
И земля правдивей и страшнее.
По объективным данным, участие Гумилева в восстании — не фикция. Об этом свидетельствуют документы в деле ВЧК №214224 (ПБО — Петроградская боевая организация — участники. Гумилев Н.С.), том №177 архивного дела в 382 томах.
Пишут в газетах в разделе «Из зала суда»…
После выступлений рабочих и Кронштадтского восстания матросов Балтфлота в марте 1921 года требовалось устрашение, в связи с чем петроградским ГубЧК было раскручено дело об антисоветском заговоре.
Имя Гумилева, как и многих других, на допросах назвал «руководитель заговора» Владимир Николаевич Таганцев (31 год, профессор кафедры географии и антропологии физико-математического факультета Петроградского университета), которому присланный из Москвы куратор следствия Яков Агранов (расстрелян в 1938 году, признан не подлежащим реабилитации) обещал не применять высшей меры наказания его соратникам. Всего по делу ПБО проходили 833 человека, расстреляно 103 (включая убитых при задержании), отправлено в лагерь 83, признаны невиновными и освобождены 448. Все были реабилитированы в 1992 году, Гумилев — чуть раньше, в 1991-м.
«…В начале Кронштадтского восстания ко мне пришел Вячеславский с предложением достать для него сведения и принять участие в восстании, буде оно переносится в Петроград. От дачи сведений я отказался, а на выступление согласился, причем указал, что мне, по всей вероятности, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих, пользуясь общим оппозиционным настроением. Я выразил также согласие на попытку написания контрреволюционных стихов…» — признался следствию Николай Гумилев (протокол допроса 18 августа 1921 г., лист №86 указанного дела), изначально решительно отрицавший свою причастность к «боевой организации».
Пересказывать документы, имеющиеся в открытом доступе, нецелесообразно, но если кратко, то следствие утверждало, что Гумилев «взял на всякий случай» от руководителей заговорщиков в дни Кронштадтского мятежа 200 тысяч рублей (по тогдашним ценам на базаре — пара валенок с галошами и 5–6 буханок черного хлеба), ожидая «восстания в городе», то есть в Петрограде, а после подавления гарнизона крепости «резко изменил свое отношение к Советской власти».
21 августа Гумилев признает себя «виновным по отношению к существующей в России власти». Его показания, если принять их за чистую монету, от допроса к допросу странно, почти самоубийственно усугубляются. Как следователи добились от Гумилева таких признаний в следственной тюрьме на Шпалерной, нетрудно догадаться.
На основании совокупности показаний (получение указанной суммы советскими деньгами «для технических надобностей», «подготовка кадра интеллигентов для борьбы с большевиками» и готовность «сочинять прокламации») следователь Петроградской губернской ЧК — некто Якобсон — рекомендовал применить к обвиняемому как к явному «врагу народа и рабоче-крестьянской революции» высшую меру наказания — расстрел.
В Интернете и ряде книг о Гумилеве популярна красивая легенда о том, что на следующем витке истории, в 1938 году, следователь, идентифицированный как Евгений Львович Якобсон, был казнен тем же способом, что и приговоренный им поэт. Но, судя по всему, речь в гулаговской карточке идет о совершенно другом человеке.