От «Трудного детства» до «Мармелажки»: вдова Приставкина рассказала о неизвестном дебюте писателя
17 октября исполнилось 95 лет со дня рождения писателя, общественного деятеля, лауреата Госпремии СССР Анатолия Приставкина (1931–2008). К памятной дате «МК» решил подготовиться всесторонне: мы разобрались с журнальным дебютом Анатолия Игнатьевича в «Юности» времен «оттепели», затем, конечно же, сделали второе с 2021 года большое интервью с его вдовой Мариной Приставкиной. И, наконец, выяснили некоторые обстоятельства публикации в 1997 году на наших страницах «программной» статьи, в заглавии которой неожиданно встретились Бунин… и Чубайс.
Современному читателю трудно себе представить, что значило опубликоваться в журнале тиражом 400 тысяч экземпляров в годы хрущевской «оттепели». Это именно тот случай, когда молодой литератор был вправе рассчитывать «проснуться знаменитым», но в случае с Анатолием Приставкиным к всенародной славе привел «второй дебют» — уже перестроечный. И состоялся он не в «Юности», тираж которой достиг в эпоху Горбачева космических трех миллионов, а в «Знамени», каждый номер которого печатался в количестве не более полумиллиона штук (в Сети встречается другая цифра — 280 тысяч). Тем не менее повесть «Ночевала тучка золотая» сразу же попала в поток переизданий, переводов и экранизаций, параллельно с этим читатели открыли для себя «остального Приставкина», так что он тут же получил всемирную славу.
А начиналось все с нескольких страничек журнала для советской молодежи, номера которого за 1958 и 1959 годы и нынешней редакцией, и сетевыми «пиратами» оказались оцифрованными лишь частично. И поскольку авторам отчетно-юбилейных статей и постов в соцсетях, посвященных Приставкину, в библиотеку ходить лень, в десятках изданий, включая уважаемые федеральные СМИ, утверждалось, что юный прозаик опубликовал в «Юности» за июнь 1958 года цикл рассказов «Военное детство».
На самом деле все случилось ровно через год, и название было другим — «Трудное детство». В биографическом предуведомлении к циклу «маленьких рассказов» сообщалось, что их автор «с десяти лет жил в детдоме. С пятнадцати начал работать учеником техника. Без отрыва от работы окончил вечерний авиационный техникум. С 1954 по 1956 год служил в армии. Еще в детском доме Анатолий начал писать стихи. С 1951 года они начали появляться в районной печати. В 1954 году Анатолий Приставкин поступил в Литературный институт им. А.М.Горького… Рассказы он пишет совсем недавно. Печатает впервые».
Задаем вопрос Марине Юрьевне: можно ли по этим пронзительным миниатюрам об обитателях сиротского учреждения, теряющих отцов на фронтах Зимней войны и ВОВ, обкрадываемых толстой заведующей и согреваемых шефами-железнодорожниками «по разнарядке», угадать, что их автор — будущий большой мастер?
— Несомненно. Валентин Катаев, занимавший тогда пост главреда «Юности», называл их «маленькими шедеврами Приставкина», публично выступая, кажется, на съезде.
— Анатолий Игнатьевич был женат дважды, поэтому прошу помочь мне разобраться с хронологией: что именно создавалось и печаталось при вас, о каком тексте вы можете сказать — его мы видели, и мы его застали?
— Когда мы случайно познакомились в Доме творчестве Дубулты под Юрмалой, я вообще не знала, что есть такой писатель Приставкин, хотя работала в крупном советском издательстве, рядом с Кремлем. Он уже десять лет был в разводе и много десятилетий — в литературе; значит, «Солдат и мальчик», повести «Селигер Селигерович», «Птушенька», роман «Городок» — это до. Его мало издавали, гнобили за дружбу с диссидентами, но названные мною образцы прозы прекрасны: в них виден Писатель.
Но времени на занятия литературой у него было немного: подрабатывал все время то электриком, то дворником, то «бомбилой», чтобы содержать семью. Все остальное было потом: мы поженились, растили нашу дочку Машу, но и помогали его старшим детям, с его дочкой Дарьей ездили в Коктебель летом… Я даже как-то продала украшение бабушки, чтобы оплатить Даше репетиторов. Потом, когда его сын (от первого брака) женился, помогали внукам. Они приезжали в гости со своей мамой — по иронии судьбы тоже Мариной. И тоже Приставкиной.
Что касается книг, то первой, которую я прочитала, была «Тучка…» в рукописи: я ее перепечатывала на пишущей машинке «Эрика» после знаменских правок. Перепечатывала по ночам, днем работая в издательстве.
При мне были написаны на большом творческом подъеме «Кукушата, или Жалобная песнь для успокоения сердца» — эта повесть переведена внучкой Набокова Антуанет Рубишу и издана во Франции, а также в немецком переводе в Германии. Далее — «Вагончик мой дальний», «Рязанка», «Тихая Балтия», «Синдром пьяного сердца», сказки (много разных), «Первый день — последний день творенья» (документальная повесть о войне)… И главное — «Король Монпансье Мармелажка Первый». Последний роман.
Это не сказка, отнюдь. И не военное детство. Там и роман в романе, история беглого дьяка Котошихина, скелет которого выставлен в университете в Швеции, и история современного писателя Соколова; там и Дом творчества в Коктебеле, и история любви… Какое счастье, что он успел дописать этот роман, но готовила к публикации книгу уже я. «Рязанка», кстати, выходила в Швеции, а сказки — в Германии, где их ждал успех.
— Пару дней назад, на награждении Сергея Шаргунова «Ясной Поляной» за роман «Попович», снова обсуждался вопрос нетождественности автора как биографического лица и автора как творца художественного произведения. Если «Тучка…» — автобиографическая повесть, то сколько в ней художественного вымысла, а сколько жизненной правды?
— «Тучка…» — это чистая художественная проза. Она основана на страданиях, пережитых во время эвакуации детдома в Чечню, — это факт. Но никакого брата-близнеца в реальности не было — был друг. А вот названный выше «Первый день — последний день творенья» написан именно о себе: там все от первого лица и документально. В частности о том, как Анатолий встретил Победу.
— После первой нашей беседы, к 90-летию Приставкина, вы прислали мне увесистый том его писем, дневников и мемуаров. Как, наверное, и тысячи других читателей, я впервые прочел в нем стихи Приставкина, причем не ранние, а поздние (!)…
— Стихи, вошедшие в сборник, написаны в 2005 году.
— А что известно о тех, первых «появившихся в районной печати»? Видели ли вы газетные вырезки, а может быть, Анатолий Игнатьевич читал или цитировал их наизусть?
— Он никогда не упоминал о стихах, никогда не читал их, не хранил в архиве. Наверное, считал плохими. Новые же стихотворения были им написаны и сразу убраны в папку «Все, что мне дорого» — потому и сохранились.
— В первом издании избранных материалов папки вы зареклись печатать эти стихи еще когда-нибудь. Получается, что раз они вошли во второе издание…
— Да, вы правы, зарок нарушила. Но только отчасти. Никогда не давала в другие издательства, не включала в другие книги. А здесь — переиздание той же. Грустно было бы что-то изымать.
— Чем отличаются, кстати, версии «Все, что мне дорого» 2009 и 2020 годов?
— Сборники не отличаются. Только текст «Посвящения». Вообразите, Анатолий был прав, когда написал, что некоторые люди, которые были друзьями, начнут писать и делать гадости. Так что некоторых пришлось убрать. Один написал редкую гадость, просто чтобы хайпануть на имени, другой украл наши деньги… Дело житейское.
— 90-летие позади, мы на экваторе, грядет 100-летие — можно ли надеяться, что памятник Приставкину в России (или за границей, неважно) все-таки будет?
— Знаете, коллеги косо смотрели на Анатолия при жизни: успешный, жена молодая, харчи кремлевские… Правда здесь только про жену: харчей не видели, работа в Комиссии по вопросам помилования при Президенте РФ была общественной. Не представляю, кто бы стал теперь хлопотать о памятнике.
А от государства тоже взгляд был немного косой: кому он нужен со своим милосердием — сидит, милует насильников (неправда!), а народ жаждет смертную казнь… Мы его — пардон — хоронили за свой счет, а многие думали, что это были госпохороны. Никто не верил, что я сама за все заплатила на Троекуровском: участок, камень, поминки… Правда, близкий друг Анатолия, военный, прислал почетный караул, чем очень меня тронул.
Но вы говорите — памятник. Улицу в Ингушетии назвали, да, — спасибо тогдашнему президенту республики Мурату Зязикову.
— А чем закончились планы установить в Грозном мемориальную доску?
— По Чечне — не знаю, мне неизвестно (хотя сюжетная основа «Тучки…» — тема депортации ингушского и чеченского народов. — И.В.).
— Хорошо, а на малой родине в Люберцах — неужели так много знаменитых земляков у горожан, что они могут забыть о Приставкине?
— Подмосковный домик папы Анатолия давно сгнил, сестра умерла. Кажется, в одной из библиотек в Люберцах сделали стенд…
— Негусто, если честно. Будем считать в таком случае, что Анатолий Приставкин продолжает жить в своих книгах — это самая надежная форма посмертного существования. И в экранизациях.
— В Молдавии нашлись молодые ребята, захотевшие снять фильм по повести «Вагончик мой дальний». Написали мне трепетное письмо. Бывшая республика захлебывается в русофобии, а тут нашлись настоящие герои.
— В самом объемном выпущенном собрании сочинений Приставкина — пять томов. Ждать ли «расширения канона» в ближайшие годы? Возможен ли восьмитомник, десятитомник?..
— Анатолий был очень скромным человеком. Как-то он сказал мне, что не хотел бы никакого собрания: мол, он не Чехов и не Достоевский. Но я придерживаюсь другого мнения — и потому подготовила пятитомник. Попросила Игоря Волгина написать предисловие; редактор у меня был потрясающий, Татьяна Чурсина, — если бы не она, ничего бы не вышло. Опять же не поверите, но я клянусь, что не только не получила гонорара, но еще и отдала огромную сумму (машину продала), чтобы спасти проект.
Что касается самого полного собрания сочинений, то мой ответ: нет, даже если бы настойчиво предлагали. Книга избранной прозы — лучший вариант в наши дни. Единственное, что меня гнетет: тогда права на «Мармелажку…» были еще не свободны, и в собрание этот роман не вошел. Потом я его выпустила со своим предисловием, но все равно душа болела. К юбилею я готовила перевыпуск бумажной версии последнего романа и сказок, но все сорвалось. Не судьба, значит.
Вместо послесловия
22 ноября 1997 года Приставкин опубликовал на наших страницах полемический материал «Знал ли Иван Бунин об Анатолии Чубайсе?», который почти тридцать лет спустя нужно рассматривать исключительно как исторический документ. Но важно другое: в изданных уже после смерти писателя фрагментах из дневников, озаглавленных «Добрый человек иногда кажется глупым», Анатолий Игнатьевич весьма комплиментарно отзывался о «МК». Написав статью «в защиту Чубайса», потому что «обрыдли эти телевизионные морды, особенно коммунистов», Приставкин в ноябре 97-го позвонил в «Известия». Тогдашний главный редактор Василий Захарько стал (цитата) «что-то бубнить о редколлегии через три дня, о большом объеме… Я тут же перекинул в «Комсомолец». Анечка Ковалева показала Гусеву (Павлу Николаевичу, главному редактору «МК». — И.В.) прямо в коридоре, и с колес пошло в номер».
До дефолта оставалось восемь месяцев, но Приставкин верил, что только Чубайс «может спасти Россию», полагая, что все вокруг такие же честные, как он сам. Но главное, что он тогда защищал, по его собственному признанию, страну и наше общее будущее.
Фундаментом для критического отношения к советскому прошлому для Приставкина стали в том числе слова Ивана Бунина, произнесенные в 1924 году перед соотечественниками-эмигрантами в Париже. Писатель тогда сказал, что до революции «была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою». Так было. Но пришла новая формация бывших на Руси «спокон веку» разбойничков, «шатунов, бунтарей против всех и вся, сеятелей всяческих лжей, несбыточных надежд и свар» (это уже выдержка из «Окаянных дней») и устроила «русский бунт» с вытекающим из него «неслыханным братоубийством».
Человеком, способным предотвратить в 1997-м повторение 1917-го, Приставкин видел Чубайса. Но архивные статьи нужно уметь читать, зря через десятилетия. И тогда луч внимания, отвлеченного от сиюминутного, падает на еще одну приведенную бунинскую цитату — о правителях прошлого, среди которых были и святые люди, и «строители высокой, хотя и жесткой крепости» (то есть вполне себе авторитарные руководители). И первые, и вторые были вправе бороться — по Приставкину — «со всякой крамолой и кровавой неурядицей». Мысль самая что ни на есть русская, здравая, созвучная формулам государственного устройства, данными нам Пушкиным, Гоголем и другими литераторами, в ряду которых Анатолий Приставкин занял полагающееся ему место.
Вдова писателя Марина Юрьевна Приставкина, кстати, вспоминает: когда умер Борис Ельцин, и первого президента отпевали в храме Христа Спасителя, к ее супругу, уже тяжело болеющему, но продолжавшему напряженно работать, подлетели телевизионщики с вопросами: что, мол, Борис Николаевич хорошего сделал для России. И Приставкин спокойно ответил: «Выбрал преемника. И какого!..»