Великому российскому хореографу Борису Эйфману — 80

Когда он выходит к публике, зал, сотрясающийся, нет, не от аплодисментов, от несмолкаемой громоподобной овации, сопровождающейся криками восторга, в едином порыве встает. Потому что все знают, что на сцену вышел гений; один из самых выдающихся и значительных в мировом балетном пространстве хореографов, классик балета конца XX — начала XXI века, человек, создавший новое направление в балете — Русский психологический балетный театр… Сегодня Борису Эйфману исполняется 80 лет.

Тайновидец духа и плоти

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» — эти слова Достоевского как нельзя лучше подходят для определения творчества Бориса Эйфмана, потому что разгадкой человеческой психологии и его тайны он занимается в своих балетах всю жизнь.

«Тайновидцем плоти» называл Льва Толстого в своем исследовании писатель Дмитрий Мережковский, а Достоевского — «тайновидцем духа». Таков же в своем творчестве и Эйфман. Он как будто препарирует того или иного героя романа Достоевского или Толстого. В балете «Преступление и наказание» проникает внутрь Раскольникова, внутрь Сонечки Мармеладовой, внутрь Свидригайлова. И языком танца выражает, что чувствовал герой в том или ином действии или событии, которое описывает Достоевский. Зритель как бы оказывается в страшном «душевном подполье» этих героев, блуждает в лабиринтах их подсознания. Надрывно-болезненная атмосфера романа и всего творчества Достоевского постоянно влечет Эйфмана. Психологический надлом, истеричный надрыв, существование героев на грани, почти метафизическое состояние балансирования «на краю» (как в песне Высоцкого) — отличительная черта творчества хореографа.

Балет «Анна Каренина» — уже показанный на гастролях и особенно выразительно смотревшийся на фоне неудачной премьеры балета по этому же произведению Толстого, показанной в эти же дни в Большом театре, — это спектакль о томлении плоти героини, ее разрыве между плотью и духом, страстью и долгом матери.

В этих шедеврах хореографа наиболее четко прослеживаются важнейшие для него и магистральные для его коллектива линии в его творчестве — «проникновение вглубь личности, в ее психологию, в тайны человеческого существования, желание открыть новые возможности хореографии как искусства философского; не просто эстетского или развлекательного, а такого, которое может нести очень глубокие и важные мысли о мире, о жизни». И все это чувствуешь, придя на любой спектакль этого театра.

В своих спектаклях Эйфман показывает новые возможности и новую драматургию танца, выражающую психофизику человеческого тела, человеческих эмоций и страстей. Поэтому насыщенная головоломными дуэтами, трио, интереснейшими связками и акробатическими поддержками хореография Эйфмана не содержит ни одного пустого движения. Это не просто красивая и интересная, но бессмысленная хореографическая лексика, которую сейчас в избытке умеет сочинять множество современных хореографов. Каждое па, каждая связка в дуэте у этого хореографа — это жизнь человеческого духа и является отражением психологии героев спектаклей «Чайковский», «Красная Жизель», «Русский Гамлет», «Реквием», «Мой Иерусалим» и других выдающихся творений Мастера.

В спектаклях «Страсти по Мольеру, или Маска Дон Жуана» или «Роден, ее вечный идол» воплощены, например, размышления хореографа о судьбе творца. Здесь Эйфман обращался к образу личностей, которые, говоря словами Георгия Иванова, «создают кусочек вечности ценой гибели всего временного, в том числе нередко и ценой собственной гибели».

Очень часто проблемы своих героев он как бы проецирует и на собственную творческую жизнь, собственную судьбу. Несмотря на международную известность, успех и любовь публики, юбиляр вечно находится в сомнениях и метаниях, во внутренней борьбе с самим собой. Такой уж он человек.

«Моя жизнь для обычного человека немыслимая»

— Борис Яковлевич, я неоднократно наблюдал, как вас любит и принимает публика. Когда вы выходите на поклоны и зал бисирует, кричит «браво» и вам выносят огромные охапки и корзины цветов, что вы испытываете в эти минуты?

— Такие мгновения — действительно светлые и радостные. Они служат справедливой наградой за все муки и лишения. За аскетичную жизнь, полностью подчиненную искусству. Хотя все-таки ничто не сравнится с абсолютным счастьем творца, которому вопреки обстоятельствам удается создать подлинно талантливое произведение.

— Вот об аскетической жизни хотелось бы немного поговорить… Я знаю вас много лет и знаю, что вы трудоголик и практически не отдыхаете, а отдых у вас часто это просто переключение от одного замысла к другому. Но тем не менее перезарядка, какой-то отдых для человеческого организма все-таки требуется. Что вас вдохновляет в этом случае?

— Жизнь, сознательно выбранная мною еще в юности, в середине прошлого столетия, для обычного человека немыслимая. В ней нет никаких развлечений, тусовок, вообще отдыха в его обыденном понимании. Отдыхаю я — тут вы правы — переключаясь с одной задачи на другую. Пребывать в бездействии органически не могу — сразу начинаю сходить с ума. Мой рабочий день длится 12–14 часов. И так десятилетия подряд. Тяжело ли мне? Не то слово. Но лишь подобным каторжным трудом создается уникальное и успешное во всем мире искусство. У меня есть особые пространства и места, помогающие восполнять запас внутренней энергии. Важнейший такой источник — моя семья. Находясь среди близких, я ощущаю настоящую радость. Их поддержка дарит новые силы.

— В свои 80 лет соблюдаете какой-то свой внутренний график, распорядок дня? Есть ли у вас какая-то житейская формула (например, утренняя гимнастика, плавание в бассейне, теннис и т.д.), помогающая вам прийти в тонус и легко и свободно идти по жизни. Уланова, например, любила лодочные прогулки и в зрелом возрасте даже сама гребла…

— Попробуйте провести в зале 7–8 часов на постановочных репетициях, самостоятельно показывая артистам все движения. Поверьте: после них вам уже не понадобятся ни гребля, ни теннис. Так что формула одна — много и упорно трудиться. Не жалея себя, не делая скидку на возраст, не беря пауз из-за плохого самочувствия или эмоционального спада. И тогда срабатывает универсальный принцип: чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь.

«Я не страдаю от дефицита идей»

— Все ваши заботы последние, наверное, лет двадцать занимает строительство вашего театра. Недавно даже президент страны В.В.Путин поднимал этот вопрос. Что со строительством? Театр когда-нибудь будет построен?

— Болезненная тема. Я жду появления Дворца танца многие годы. Первоначальная идея такого центра хореографического искусства возникла еще в середине 1990-х. С тех пор я вместе с архитекторами подготовил четыре различных проекта дворца. Огромная работа, забравшая немыслимое количество сил и времени! Пока, к сожалению, в самом сердце Петербурга по-прежнему стоит строительный забор, мягко говоря, не красящий центр города. Будет ли дворец возведен? Безусловно. Вопрос только в сроках. В следующем году нашему театру исполнится 50 лет. И если отмечать полувековой юбилей придется на чужой сцене, то это станет ударом и для артистов, и для сотен тысяч любителей балета.

— Сейчас очень востребованы у зрителя синтетические спектакли, когда на сцене не только танцуют, но и говорят, поют. Как вы относитесь к такому жанру?

— Определение «синтетический спектакль» прекрасно подходит и к моим постановкам. Они выстроены именно на синтезе — музыки, танца, основательно продуманной драматургии, глубокого философского содержания, эффектной сценографии. На интеграции этих составляющих основан русский психологический балетный театр — не имеющее аналогов направление, развиваемое нашей труппой.

— Если бы в будущем у вас возникла такая возможность — ставить балеты при помощи нейросетей и самых современных продвинутых нанотехнологий, вы бы воспользовались этим?

— Я, слава богу, не страдаю ни от дефицита идей, ни от нехватки пластических или технических средств. Наоборот: чем дольше я живу, тем увереннее приближаюсь к постановке идеального спектакля. Проблема одна: где взять время для реализации задуманного. И с ней не справится никакой искусственный интеллект.

«Не фокусируюсь на том, с кем встречаются мои артисты»

— В вашу труппу очень строгие критерии отбора. Рост у женщин не меньше 173 см, у мужчин — начиная от 184 см. Почему для вас так это важно? Все гении танца, как говорит нам практика, как раз не такого высокого роста: Нижинский, Нуреев, Барышников, Васильев. Получается, вы априори лишаете свою труппу таких талантливых людей?

— Вы перечислили великих артистов, но они относятся к ушедшей эпохе. Пластический язык, исполнительская техника и даже сами тела танцовщиков, требования к их физическим данным — все меняется. Я воспринимаю балетное искусство как игру линий. Удлиненные линии открывают перед хореографом больше выразительных возможностей. А если возвращаться к вопросу о новых звездах балета… Хочу верить в то, что как раз сейчас они учатся в нашей Академии танца. Совсем недавно мы получили от Правительства России эксклюзивное право на реформирование хореографического образования. Внедряемая академией экспериментальная педагогическая программа подготовки творческих лидеров XXI века обязана дать очень убедительный результат.

— Сейчас многие молодые люди и даже балетные артисты, как, например, Сергей Полунин, расписывают свое тело различными рисунками. Вы разрешаете своим артистам делать это?

— То, о чем вы спрашиваете, — едва ли не последняя проблема, волнующая меня при работе с артистами. Я не фокусируюсь на том, с кем они встречаются, какую одежду носят и какие рисунки наносят на кожу. Мне важно иное: настроены ли танцовщики на сотворчество, на принятие и продуктивное освоение художественных идей. Способно ли в принципе их тело стать тем инструментом, при помощи которого будут созидаться хореографические образы. Каждое утро я прихожу в балетный зал и вижу перед собой несколько десятков молодых людей. Они поглощены своими заботами, личными проблемами. Я должен объединить артистов в единый креативный организм, зажечь их моими замыслами.

— Борис Яковлевич, что для вас значат понятие «спектакль-долгожитель». Ведь вы к своим постановкам любите возвращаться и что-то менять в них.

— Я одержим стремлением постоянно совершенствовать собственные балеты. Для кого-то эта практика выглядит чистым безумием. Судите сами: есть востребованный среди зрителей спектакль. Труппа годами с триумфом показывает его на знаменитых площадках мира. Казалось бы: что еще нужно? Но я не могу спокойно смотреть, как мои постановки устаревают. Поэтому я не выполняю реставрацию репертуарных названий прошлых лет, а сочиняю их заново. Есть в нашем репертуаре и исключения. Балет «Анна Каренина», к примеру, год назад отметил 20-летие. И хореографически, режиссерски он за пару десятков лет почти никак не трансформировался. А вот артистически, конечно, изменился.

«Я всегда обращаюсь к опыту выдающихся предшественников»

— Назовите три фигуры мировой культурной истории, которые повлияли на ваше становление как хореографа-мыслителя с философским осмыслением жизни и истории?

— Я всегда старался обращаться к опыту выдающихся предшественников и наследию гениальных деятелей искусства. Так, у советских хореографов Григоровича и Якобсона я учился выстраиванию драматургической структуры спектакля и умению мыслить импровизационно. У Достоевского на протяжении разных этапов жизни черпал вселенскую мудрость, незаменимую в поисках ответов на извечные вопросы о духовной природе человека. Благодаря погружению в музыку Чайковского, своего любимого композитора, обретал эмоциональную энергию, провоцирующую меня на творчество. И все же невозможно стать философом, просто накапливая культурную информацию, если от рождения в тебе самом не заложена тяга к познанию скрытой сути бытия.

— Вас называют хореографом-новатором, умеющим ставить на балетной сцене широкоформатные художественные полотна. А как бы вы сами хотели, чтобы о вас написали в учебниках по истории мирового балета?

— Пусть об этом размышляют исследователи балета. Мне кажется достаточно точным и уместным определение из статьи «Нью-Йорк Таймс», вышедшей еще 47 лет назад: «Борис Эйфман — человек, который осмелился».