Рождественские новеллы О. Генри в России «импортозаместили» еще при Николае II и в раннем СССР: выясняем кто и зачем
О. Генри не был, конечно же, основоположником жанра рождественской истории. Это нужно понимать перед тем, как вести речь о влиянии «Даров Волхов» на русскую новеллистику – достаточно легко выясняется, что «при царе» и в молодой Советской России были авторы, которых во многом увлекла за собой волна успеха американского коллеги.
тестовый баннер под заглавное изображение
Ёлки сияют, дети замерзают
Но для порядка оговорим, что святочные рассказы во времена Средневековья бытовали в устной и в письменной форме в Европе и в славянских государствах, включая Россию. Но здесь все понятно — где же еще им бытовать, если США тогда не было, а европейская карнавальная культура вкупе с мистериями или славянские зимние сказки и предания — были?
При этом всплеск популярности Christmas stories пришелся на XIX-й век, когда пышным цветом расцвела беллетристика, а также были созданы образцовые произведения. У них – «Девочка со спичками» (Андерсен, 1845-й год), у нас – «Мальчик у Христа на елке» (Достоевский, 1875-й год) — о замерзших в Рождество детях женского и мужского пола соответственно.
Получается, что О.Генри историей о возлюбленных жителях Нью-Йорка Джиме и Делле Ян, сделавших подарки друг другу ценой самоотречения (она, как наверняка помнят наши читатели, продала волосы, чтобы купить ему цепочку для часов, а он продал часы, чтобы купить любимой достойный красоты волос гребень) – суммировал предыдущую традиции. Плюс добавил в повествование эффектную, но не смертельную, а горько-ироническую концовку, которую можно назвать «аверченковской», если бы по хронологии русский классик сатирической прозы не стоял после прославленного американца.
«Американский юмор» — это только гэги из «Голого пистолета»
И здесь пришло время пояснить, что словосочетание «американский юмор» совсем не означает пошлых каламбуров из голливудских комедий типа «Голого пистолета» или «Страшного кино». В которых зачастую нет сюжета как такового, но есть поток гэгов (абсурдных комедийных моментов, создающих быстрый и примитивный смеховой эффект).
В классическом смысле юмором по-американски нужно считать произведения великана литературы США Марка Твена (1835-1910), его «Приключения Тома Сойера» и последующие книги о Томе и Гекльберри Финне, и, конечно же, вышеупомянутые «Дары волхвов» и прочие новеллы О.Генри, сборник которых идеально подходит для чтения в пути либо в «длинные новогодние праздники».
На плечах двух заморских титанов стоит короткая проза Аркадия Аверченко – уроженец Севастополя, служивший в юности в третьестепенной конторе в Донбассе, а затем перебравшийся в Петербург и ставший всемирно известным литератором, явно ориентировался на американские образцы. И симпатизировал американскому образу жизни (у Аверченко очень много героев-авантюристов, неожиданно разбогатевших, как Том и Гек, искателей приключений).
Категорически не приняв революции 1917-года как катастрофической ломки русского уклада, Аверченко в эмиграции – в 1922 году – напишет рассказ «Город чудес», о том, как в Штатах предприимчивые дельцы воссоздали зажиточную и счастливую жизнь в царской России 1908 года, отчего у ностальгирующего героя Филимона Петровича голова пошла кругом:
— Что делается… Все, как раньше… Ах, молодчины американцы!
Это будет позже, но и в начале, и в завершении литературной карьеры Аркадий Аверченко … отважится пародировать Достоевского.
Новые истории о замерзающих мальчиках
«Тысяча первая история о замерзающем мальчике», которую мы настоятельно рекомендуем к прочтению, датирована 1914-м годом. В ней Аверченко – спустя полвека после создания шедевра Федора Михайловича – свидетельствует, что многократно переиначенный беллетристами для «журналов семейного чтения» рассказ о гибнущем в Сочельник ребенке стала «избитым сюжетом».
Поэтому беллетрист Вздохов и художник Полторакин, бодро шагавшие в шубах по покрытому снегом тротуару Петербурга, повстречав «у дверей чью-то маленькую скорчившуюся фигурку», ничего не предприняли:
— Действительно! — улыбнулся Полторакин. — Скажи мы, что нам сегодня, в вечер под Рождество, встретился замерзающий у неосвещенного подъезда мальчик — да ведь нам в глаза рассмеются.
— Вышутят.
— Замахают на нас руками!
— Пожмут плечами!!
— Назовут пошляками.
— А, действительно, какой ужас — банальщина! Ведь вот перед нами настоящий живой…
— Вернее, полуживой!
— Полуживой рождественский мальчик. «Замерзающий мальчик!» Какая в этом образе для литературно изысканного вкуса пошлость! …
Концовка у Аверченко получилось вполне мортальная, но однозначно комичная:
— Голоса разговаривающих замолкли в отдалении. Мальчик в углу подъезда тоже замолк. Постепенно его темную фигуру совершенно занесло белым снегом. И замерз он так, совсем замерз, не подозревая даже, что это — затасканный сюжет…
Примечательно, что с религиозной тематикой Аркадий Тимофеевич, наученный опытом сосуществования с цензурой Российской империи, работал так тонко, что никто и не подумать не мог об «оскорблении чувств верующих». Но рассмотрим другие примеры.
Как бы не было зимы, а все время лето
В позднем «циничном» рассказе «Мальчик Казя» (созданном в год смерти Аверченко, в 1925-м году) также возникает «некоторая аналогия с рождественским замерзающим мальчиком», если бы не следующие важные противоречия:
— 1) Мальчику Казе было уже 26 лет… 2) Дело происходило не под Рождество, а в июне месяце… 3) Стоял не 20-градусный мороз, а, наоборот, 28-градусная жара.
«Кроме же этих трех пунктов, судьба Кази Кшечковского очень напоминает судьбу бесприютного, замерзавшего и спасенного малютки», — оговаривает в начале повествования писатель, а затем выдает на-гора сюжетец о детине, «отжавшем» у глупого помещика с говорящей фамилией Кудкудахтов поместье…
Еще более смешной и основанной на путанице времен года оказывается миниатюра «Без елочки», в которой Аверченко высмеивает тиражирование рождественской «заказухи»:
— Подобно тому, как в мирное время большинство штатских граждан делаются на две недели солдатами, отправляясь на так называемый «учебный сбор» — так и в редакциях газет перед Рождеством и Пасхой мобилизуются все наличные силы для писания праздничных рассказов…
Передовик пишет пасхальный рассказ, злобист, обозреватель провинциальной жизни пишет — и даже беговой рецензент пытается застенчиво и робко сунуть в грозную редакторскую руку неуверенный рассказ из жокейской жизни.
Таков бытовой уклад. Не от нас это повелось, не нами и кончится…
Спойлеров избежать невозможно, так что придется сказать, что «специалист по вопросам кооперации» Кривобоков, услышал звук колокола и запах жареной индейки, решил, что пришло время делать рассказ о Рождестве и, как бы сказали сегодня, семейных ценностях:
…Папа бросил маму и ушел к другой, нехорошей женщине… Мама и детки стали жить в домике, на окраине города, где уже начинался лес. И вот наступила Рождественская ночь, а елки у деток (мама ихняя была бедная) — не было, если не считать одной большой елки, которая стояла на опушке леса, перед самыми окнами обездоленных деток. И что же! В Рождественскую ночь папе вдруг делается жаль своих деток, он покупает им игрушек, елочных украшений, но так как раскаявшийся грешник боится войти в дом, то он и украшает купленными игрушками елку, стоящую совсем на улице перед окнами детей. И дети, проснувшись, видят елку, и мама видит, и папу все видят около елки — и все плачут, кто как: дети и мама радостно, папа смущенно, и даже елка плачет, потому что уж, действительно, трудно сдержаться…
«Хороший вышел рассказ» — констатирует Аверченко. Правда, в кабинете редактора впоследствии выясняется, что индейку готовили к Пасхе, так что рассказ — «если он написан для прошлого Рождества — устарел. Для будущего — очень молод»…
«Пролью слезу и поставлю свечечку…»
В противовес «капиталистическому» Аверченко советский классик Михаил Зощенко любил «Россию мужицкую», рабочую и крестьянскую. Однако и Михаила Михайловича можно признать «импортозаместителем» О.Генри, с единственной разницей, что «Рождественские рассказы» у него, по сути, антирождественские. Равно как и антипасхальным является изучаемый в школе и переиздаваемый до сих пор «Пасхальный случай» и другие произведения, содержащие насмешки и издевки над церковнослужителями, священнослужителями и Верой, защищенной законом в современных правовых условиях.
Корни атеизма Зощенко – не тема данной статьи, но в конфликт с Творцом герои его произведений вступают не потому, что Бог «не такой», а потому, что «длинногривый» наступил на кулич, батюшка приехал на отпевание «выпивши» и вместо «со святыми упокой» запел «Шумел камыш, деревья гнулись/А ночка темная была», и так далее.
Вот и в «Последнем Рождестве» рассказчик признается — «сейчас я к религии отношусь как-то скептически» после происшествия, случившегося примерно в 1918-м году (дата создания рассказал – 1925 – минус «семь лет назад»).
— Перед самым Рождеством выехал я к своим родным в Петроград. Мне не повезло: на какой-то пустяковой станции пришлось ночевать. Поезд опаздывал часов на двенадцать. А станция была действительно пустяковая — не было даже буфета….На этой станции нас, горемычных путников, было человек двенадцать.
Среди пассажиров был еще очень опрятного вида старичок в шубке и в высокой меховой шапке. Сначала старичок, добродушно посмеиваясь, утешал пассажиров, ласково глядя им в глаза, потом принялся подпевать тихим козлиным тенорком: "Рождество твое, Христе боже наш".
Пассажир «совершенно набожного вида» принес откуда-то еловый сучок со словами «Вот, милостивые государи, и у нас елка», воткнув ветку в графин, а затем предложил сходить в расположенную неподалеку церковку «пролить слезу и поставить свечечку»:
— Послушайте, а может, тут чем разжиться можно? Может, в самом деле, тут этово… ветчинки раздобыть можно? Ежели расспросить.
— Полагаю, что можно, — сказал старичок, — за деньги, милостивые государи, все можно. Ежели собраться…
Купец вынул бумажник и, хлопнув об стол, стал отсчитывать. Пассажиры с радостью заворочались на стульях, вытаскивая свои деньги…
Финал предсказуем – не взяв со спутников денег «на свечечки» («позвольте уж мне из своих скромных средств сделать христианское дело»), старичок … исчез навсегда:
— Прошел час. Потом два. Потом часы пробили пять. Старичок не шел…Половина восьмого – подали поезд, и пассажиры бросились занимать места. Поезд тронулся. Было еще темновато. Вдруг мне показалось, что за углом станции мелькнула знакомая фигура старичка. Я бросился к окну. Старичок скрылся.
Я вышел на площадку — и вдруг явственно услышал знакомый козлиный тенорок: «Рождество твое, Христе боже наш»…
«Вечность средь комнаты стала…»
К счастью, «последним» Рождество сделать не удалось ни писателям, ни партийным вождям. Полного отречения от старого мира не получилось, с 1935 года вернули, подменив содержание праздника, елку, ставшую «новогодней». Еще через полстолетия СССР рухнул под тяжестью собственных догм.
Предчувствуя это, спустя полгода после смерти Зощенко (в 1959-м году) Пастернак написал «Зимние праздники»:
Будущего недостаточно.
Старого, нового мало.
Надо, чтоб ёлкою святочной
Вечность средь комнаты стала.
Чтобы хозяйка утыкала
Россыпью звёзд её платье,
Чтобы ко всем на каникулы
Съехались сёстры и братья.
Сколько цепей ни примеривай,
Как ни возись с туалетом,
Всё ещё кажется дерево
Голым и полуодетым…
Как не крути, живем мы все в будущем, предсказанном Борисом Леонидовичем, а не Михаилом Михайловичем. И в этом, а не в подарках близким и щедром застолье, заключается главное чудо Рождества.