Проклятущее первое сентября

Взвизгнув, затормозила машина, распахнулись двери, будто майский жук расправил крылья и подкрылки, выпрыгнули двое, опомниться не успел, заворотили локти, он все еще не соотносил происходящее с собой, не понимал: он — причина налета, чухнулся, когда заткнули на заднее сиденье и натянули на башку пахнущий дешевым одеколоном чехол.

Тяжело было дышать, отрывистые реплики конвоиров не проясняли картину, затем — лязг автоматических ворот, вытолкали из салона, ноги коснулись мягкого, вероятно, почвы (или опилок?), точно не асфальта, повели, не сдернув колпака, тычками в спину по ступеням, футляр сняли, зрение сфокусировалось в пустой комнате с затемненным окном. Увидел не страшных, и это напугало. Такие бесприметные, с отсутствующими пустыми глазами, хуже внешне отъявленных, таким едино — терзать, калечить, пускать в расход.

Вырвали два ногтя с правой руки. Профилактически. Разминочно. Он стиснул зубы. Голосить бессмысленно. Надо убедиться, что догадка верна. Потом пришел третий, объявил:

— Время тебе до вечера…

Прикинул: значит, до утра. Что ж, есть надежда. Жена бросится искать. Наверняка бросится. Утром делился с ней планами и маршрутом. Если миг похищения попал на камеры, тем паче шанс. Определят координаты. Могут успеть. Вызволят. Надо тянуть резину, пролонгировать люфт. Стал валять ваньку:

— Меня не за того приняли!

И получил по темечку арматурным прутом: не проканает придуряться.

Приковали к батарее, летней, не горячей, принесли в алюминиевой кружке воду, дважды хлебнул, остальное вылил на грудь. Затылок ломило, лицо рассечено, кровянка стекала на белую рубашку.

«Ролексы» на запястье не тронули. Чтоб следил за кружением стрелок? А заодно смекал: золотые часики — тьфу, начхать. На кону миллионы. Он заранее настроился врать, что раскошелится. Сам виноват. Самому и выкручиваться. Но если бы отстежка гарантировала: оставят живым. А если получат сполна — и прикончат?

Явились в 18:00 с плоскогубцами и ножовкой. Для наглядной острастки.

— Без базара отдашь — избежишь потери конечностей.

Некуда деться. Опять пустился темнить:

— Не возьму в толк…

И опять огреб по кумполу и лишился ногтя на мизинце. Заорал в голос:

— Назовитесь!

Не стали запираться:

— С первым сентября. Самсон поздравляет.

Так и предполагал. Школьные тетради. Будь они неладны. Вот ведь хохмачи. Подгадали к началу учебного года.

Угораздило впороться. По глупости и жадности.

Но — надо трепыхаться. Заморочить мудреными банковскими реквизитами? Ячейкой, где золото и брильянты? Риск: жена получит извещение о запросе денег со счета, не разобравшись, может натворить глупостей.

— Нал в тайнике.

— В каком лесу? В том, куда тебя сейчас повезем? С лопатами поедем? Там нас и повяжут?

— Зачем мне вас подставлять?

— Как зачем? За лохов держишь?

— Тайник в людном месте. Без меня не справитесь.

— Компостируешь мозги! До полночи не доживешь! И за твою бабу примемся! Нам известно, что ей известно. Развлекухи ради сюда ее приволочем.

Прошибла испарина, горячий пот заструился по лбу и шее. Будь проклято проклятущее первое сентября! Школьные принадлежности.

По протекции Самсона получил охренительный кредит. С сумкой денежного аванса приехал решать, куда вложиться, как употребить. Самсон предложил: настенные эротические календари. А он, поперек Самсону:

— Стану тетрадочным монополистом. Королем. Расход копеечный. Взвинчу цену. И вынужденно купят.

Жена возражала и против порнухи: «Голые Венеры, кошмар, пошлость!», и против наживы на просветительстве: «Тетради — это призвание, это миссия»… Ее родители — из учительской, педагогической среды, воспитали соответствующе. Предположить не могла — при полном обоюдном семейном доверии: угодливый муженек сопровождает Самсона в мощеные мрамором и украшенные фарфоровыми вазами сауны, плещется в джакузи с доступными девочками, кивает и поддакивает, когда Самсон приговаривает врагов ли, друзей ли к заслуженному или надуманному мочилову.

В Петрозаводске заключил договор с типографией. Закупил бумагу. Втерся в мафию распространителей, чтоб понаставили лотков и палаток на каждом углу и перешибли магазинные продажи. Пригнал фуры с быстро отпечатанным тиражом. А хитрожлобные вихляющие торгаши взяли в госфирме дешевле, чем у него. И нажились. Обули на одиннадцать «лимонов». Самсону соврал, что потерял два.

Самсон посмеялся.

— Монополист! Король! Разберись с кидалами.

Но барыги принялись выгораживать каждый себя, клепали наперебой доносы с подноготными раскладками цифири — как школьные сочинения в школьных же тетрадях, — настучали Самсону не о двух миллионах, а об одиннадцати. 

У Самсона глаза полезли на лоб.

— Ты меня поимел? Я тебя из грязи вытащил, загородный особняк подарил… Гони десять «лимонов»!

— Негде взять! Дай отсрочку!

— Не моя забота. И продавцы пусть несут по пять с половиной «лимонов». Не принесут, с тебя получу.

Бросился к знакомым политикам, выклянчил заказ на штамповку листовок, плакатов, брошюр к выборам.

— Черным налом рассчитайтесь…

Обещали — и не заплатили. А тут налоговая. Вымогает взятку. Мэр потребовал взнос на строительство храма.

Принес Самсону четверть суммы. Еле наскреб. Самсон фыркнул.

— Эту мелочь отдай нищим на паперти. Той церкви, где тебя отпоем. 

Ударился в бега. Прятался на заброшенных дачах, уезжал на юга, где легче затеряться. Но вечно скрываться невозможно.

Каким счастливым, безмятежным он был, пока пай-мальчиком ходил в школу, в институт, слыхом не слыхивал о гешефтах с авизо, аферах обнала и крышевании. Фарцевал, перепродавал джинсы и пласты (виниловые пластинки)… И вот спутался с Самсоном… Стал жертвой и мишенью.

Плесканули водой.

— Говори, урод! Чего закатил глаза? Не вздумай, тварь, сучий потрох, симулировать. В сознанке ты или отрубе, секундомер тикает.

И полоснули зубцами пилы по плечу, порвали рубаху.

Откинулся к стене. Зажмурился. Порешат. Потом, конечно, поплатятся. Как все, кто Самсону прислуживает. С ними тоже расправится. Но настигшая упырей справедливость не воскресит его мертвого.

— Если истеку кровью, вам хуже. Ничего не получите… Жена о тайнике не знает.

И тут осенило.

Смешной секрет он, хохоча, открыл избраннице еще до свадьбы — фривольный рисунок приятеля-одноклассника: обнаженная прелестница с распущенными волосами. Прятал волнующую картинку за косяком входной двери в подъезде, чтобы похабень не нашли предки. Озираясь (не войдет ли кто с улицы?), с опаской (вдруг соседи спустятся по лестнице или наблюдают через замочную скважину?) извлекал из щели изображение, глядел во все глаза и — возвращал в импровизированный незапирающийся сейф. Ту детскую заначку — ради ностальгической преданности далеким наивным временам? — после показа суженой опять пихнул за отстающую от стены доску. И зашпаклевал, замуровал известкой. Зачем? Не угадать последствий спонтанных, безотчетных поступков… Позже спьяну туда же затыривал конверты с купюрами, чтоб не объяснять жене происхождение добытого бабла. А рисунок они, хихикая, обсуждали порой в постели, разнузданная вакханка с раздвинутыми ногами и копной волос, как у Бриджит Бардо, как у Элизабет Тейлор, придавала ласкам шарм запретного разнообразия. Шептал жене на ушко: «Ты в тысячу раз красивее!».

Капитальный ремонт, насколько помнил, в подъезде не производили…

— План тайника за косяком, в доме, где прежняя моя квартира.

Ублюдки смотрели остервенело, пристально, настороженно.

— Поезжайте, убедитесь. Рисунок не просто рисунок, а шифровка, наводка, добудете схему, дам следующую инструкцию, — подбодрил он. — Там газон и кусты… Придется копать прилюдно. Я копал, якобы совершенствуя дворовую икебану… А вы… Сами придумайте обоснование. Объявите жильцам, что ремонтируете тепломагистраль.

Пройдет вечность… Пока будут извлекать бумаженцию, искать куст, стремаясь свидетелей… Авось получится… Вывернуться.

— Или айда вместе. Точно все укажу.

— Икебана, твою мать! Проще тебя здесь пришить!

— Кустов много. Ноги девушки, что на рисунке, как часовые стрелки, укажут направление. Ориентир: куст шиповника. Пачки завернуты в клеенку, — сказал он. И назвал адрес.

Надежда, мечта, слабый лучик: жена, обмозговывая безвыходность, вспомнит, натолкнется на тот невинный схрон. Сообразит… Она мыслит похоже, одинаково, а в минуты опасности — в унисон авантюрно, они вместе много чего понаизобретали, понафантазировали за годы передряг, мытарств и скитаний… И тогда, возможно, головорезов повяжут.

Очень важны в семейной жизни мгновения откровенности и искренности.