Лучший «Злой гений» и «Князь Курбский» Большого театра отмечает юбилей
Он родился в Вене, но всю жизнь жил и работал в России, в Большом театре. Это его дом. Здесь он прошел путь от «рядового» до «генерала» самого высокого чина. Начинал с кордебалета и, пройдя все ступеньки иерархии, стал художественным руководителем балета главного театра страны, много лет возглавлял его художественный совет, был ректором и худруком Московской академии хореографии.
Сейчас Борис Борисович Акимов — педагог с мировым именем, преподававший за свою жизнь во всех значимых театрах мира. Как и в Большом театре, во многих из них он работает до сих пор…
«Вопрос, который мне задают всю жизнь»
— Борис Борисович, вы родились в Вене — это было связано с войной? Расскажите немножко об этом и о своих родителях.
— Это вопрос, который мне задают всю жизнь. С кем бы я ни встречался. Вплоть до того момента, когда я вступал в комсомол. Когда я вошел, комиссия сидит, и первый вопрос: «Вы родились в Вене?» И я им рассказываю. И дальше уже никаких вопросов. Сейчас, когда я вспоминаю те годы, у меня это вызывает улыбку. Потому что всех именно это интересует. А получилось так: когда уже заканчивалась война и уже была освобождена практически вся Европа, по приказу Сталина был организован ансамбль НКВД, который потом стал Краснознаменным ансамблем имени Александрова. Там были собраны потрясающие силы: оркестр, певцы… Вы представляете, конферансье, который объявлял каждый номер, был наш блистательный режиссер Юрий Любимов, впоследствии руководитель Театра на Таганке. И этот ансамбль давал свои концерты в освобожденных странах Европы. Папа у меня был фольклорный танцовщик из самодеятельности. А когда Игорь Моисеев организовал свой ансамбль, папа пошел туда и был принят в труппу. Он танцевал в первом наборе этого знаменитого ансамбля. Потом он перешел в танцевальную группу при Хоре Пятницкого, в Краснознаменный, а потом в Железнодорожный ансамбль. В 1946 году я родился в Вене. Когда мы уже оттуда уехали, родители решили, что в паспорте у меня местом рождения должна быть Москва. Но когда они пошли хлопотать, им сказали: «А как мы можем выдать такое свидетельство, если он родился в Вене и зарегистрирован в отделе советского консульства?»
— Что для вас значит преемственность поколений? Вы танцевали одну из лучших своих партий в балете «Спартак» после своего учителя Мариса Лиепы, который преподавал у вас в училище. Потом вы вводили в партию Курбского в балете «Иван Грозный», где сами были первым ее исполнителем, его сына Андриса.
— Вот так получилось действительно и с балетом «Спартак», и с балетом «Иван Грозный». Такая вот интересная жизнь! Поначалу я репетировал и был занят в массовке в «Спартаке». На моих глазах Григорович создавал свой легендарный спектакль. И тогда на репетициях был первый состав исполнителей: Владимир Васильев и Владимир Левашов. Григорович сделал первый акт и показал его на верхней сцене, когда понял, что Васильев — танцовщик нового поколения. Это уже другая техника, другая сила, другая энергия. А Левашов — из старого актерского поколения. Григорович увидел это несоответствие. Вторым составом в роли Спартака был Марис Лиепа. Надо сказать, мы до сих пор не знаем, как так произошло, что Марис стал Крассом. Видимо, Марис Эдуардович понял, что ему танцевать после Васильева вторым составом невозможно, и он сделал такой тонкий намек Григоровичу. И Григорович, конечно, за это ухватился, потому что понимал, что так и должно быть. А я к тому времени уже и «Конька-Горбунка» станцевал с Плисецкой, и балеты «Геологи», «Асель». Григорович понимал, что у меня есть необходимые техника и сила. И вызвал на репетицию. В зале находились сам Григорович и мой учитель Марис Лиепа. Так начались постановочные репетиции. Григорович даже какие-то сцены конкретно на меня ставил. Это была очень интересная работа, подарок судьбы. Я был вторым Крассом, после Мариса Эдуардовича. Тогда в журнале «Музыкальная жизнь» после моей премьеры вышла статья «Учитель и ученик». Вот как в истории и природе все очень интересно складывается. Потом, через многие годы, когда уже вводились новые составы в балет «Иван Грозный», в котором когда-то я был первым Курбским, я выпустил Курбским сына Мариса Лиепы — Андриса. 
«Все равно вернусь в балет!»
— Травмы в процессе работы у вас были? По-моему, их не избежал ни один танцовщик.
— Да, травмы, конечно, у меня были. На гастролях в Италии я станцевал 30 спектаклей за 30 дней! И свои роли, и выручал Большой театр. Григорович меня просил: «Боря, вот этот заболел, этот ногу повредил». Когда приехал в Москву, пришлось заменить Борисова Хохлова, который танцевал «Асель»: сразу в первом акте у него что-то случилось. А на следующий день после спектакля почувствовал боль сразу в обеих ногах. Решил пропустить какой-то период, думал, боли пройдут и все будет нормально. Но оказалось, что это было началом серьезного заболевания: из-за чрезмерной нагрузки у меня пошли трещины на правой и левой голени. В Большом театре уже думали, что я надолго слег. Были и злые люди, которые писали в органы соответствующие письма, что я сижу на больничных, не танцую, занимаю ставку. Григорович волновался, переживал. Но однажды вызвал меня и сказал, что уже, к сожалению, не может меня держать, потому что есть определенные юридические нормы. Короче, уже провожали меня на инвалидность. У меня был шок — представляете, я выручал театр сколько мог, а теперь — инвалидность. Неожиданно меня вызвал к себе директор Большого театра Муромцев — вот кто меня очень поддержал! — и говорит: «Я знаю, что у вас серьезная травма. В Италии вы столько раз выручали театр. Поэтому никого не слушайте, сколько вам надо лечиться, столько лечитесь. Выйдете один раз с копьем на сцену, постоите — и юридически это будет считаться, что вы работаете».
— И что вам помогло?
— Ко мне подошла Майя Михайловна Плисецкая. Мы с ней «Конька-Горбунка» танцевали. Я ей рассказал, что был у всех великих профессоров, и все они меня убеждали: меняйте профессию. А я не верил ни одному из них, вплоть до сына Вишневского. Того самого Вишневского, который придумал во время войны чудодейственную мазь. Его сын тогда руководил Институтом Вишневского, хирург, генерал. Я не поверил и ему тоже. Я поверил в себя, что все равно вернусь в балет. Вот это мне помогло, конечно.
А Майя Михайловна мне посоветовала: «Иди-ка к моему врачу». Владимир Юльевич Голяховский, тоже профессор, действующий хирург. Он посмотрел мои снимки и сказал: «Боря, спокойно. Мы с тобой через 2–3 месяца затанцуем». Я ушел на крыльях! Через 2 месяца делаю снимки — никакого сдвига! Я ему говорю: «Ну как же так, вы сказали…» А он: «Ничего-ничего, надо подождать». Потом уже он мне поведал: «Боря, когда я увидел твои снимки, понял: ну какие там 2 месяца! Но мне важно было психологически тебя настроить, понимаешь?»
«Боря, читай книги, не ходи по врачам вообще! — приказал он мне тогда. — Это все ерунда, ты молодой. У тебя организм сработает, он сам вылечит тебя, и, вот увидишь, будешь танцевать на 3–5 лет дольше, чем твои коллеги, которые с тобой выпустились». Когда я еще через два года показал ему снимки, он сказал: «Ну все — костная ткань в очень хорошем состоянии, можешь потихоньку уже начинать!» Я пришел в класс к Асафу Мессереру. Помню, все на меня так смотрели, явно думали, ну что он сможет после такого пропуска? А я ведь все эти два года занимался лежа на полу для того, чтобы держать физическую форму, делал комплекс движений, который сам придумал для себя. Я встал к станку и сам удивился. Я такие чудеса там творил! У меня никогда до этого ноги так не работали. Все стояли в оцепенении. А Майя Михайловна была счастлива. Я, кстати, до сих пор показываю своим ученикам все сам. Это запас того времени. Я танцевал много, практически 25 лет, больше, чем многие артисты! А тогда, после длительного восстановления, первым моим спектаклем было «Лебединое озеро», где я танцевал принца Зигфрида!
Цыганский барон
— Борис Борисович, сейчас много пишут и говорят про такого персонажа, как Борис Буряца, который был оперным солистом труппы Большого театра. Про Галину Брежневу, с которой он находился в любовных отношениях. И говорят, что вы неплохо знали и его, и ее?
— Я его знал по театру. Часто видел его на репетициях с концертмейстером, когда он разучивал какие-то роли, и при этом присутствовала Галина Брежнева. Вот там я с ней и познакомился. В театре многие балетные с ней были знакомы, потому что она была большая театралка. И все время проводила у нас в театре. Общалась с Марисом Лиепой. А потом с Борисом Буряцей. Он был удивительный человек. Как оперный певец, конечно, средней руки, но он же и не пел ведущие роли. Но он замечательно пел цыганские романсы. Ведь он сам цыган, и у него отец был цыганский староста, очень богатый человек.
Колоритный был персонаж, всегда хорошо одевался, и всегда у него были перстни золотые, цепь золотая с каким-то невероятным брелоком. Шубы очень любил с такими высокими соболиными воротниками, дорогие меховые шапки. Он был очень добрым, очень широким человеком. Мы, и оперные, и балетные, часто отдыхали летом в санатории «Актер» в Сочи. И он тоже приезжал туда. Как-то во время купания в море у него соскочил с мизинца перстень золотой, очень-очень дорогой. Долго искали в море, все упорно ныряли… Ничего. Мы ему и присоветовали: обратись к местным мальчишкам, они все найдут. И они реально этот перстень достали! Он их спросил, что они хотят получить взамен за такой подвиг. А в то время для ребят джинсы — это было все и даже больше! В Сочи, конечно же, настоящих таких штанов не достать. И Боря летит в Москву. Утром он вылетел, и во второй половине дня возвратился, и привез джинсовые костюмы. Не джинсы, а целые джинсовые костюмы! Мальчишки были в восторге. Я знаю, что для него не было проблем дать взаймы. Оперный актер Сергей Архипов, хороший очень певец, мне рассказывал, что ему как-то очень понадобились деньги. Боря тут же дал и прибавил: «Без отдачи». Он всегда готов был помочь любым людям в любой ситуации.
— Вы уже много лет работаете педагогом-репетитором в Большом театре. Сегодня являетесь еще и художественным руководителем хореографического училища при театре танца «Гжель». Вы воспитали в Большом театре и за его пределами много учеников. Кто из них оправдал ваши ожидания? 
— Я со многими артистами много и плодотворно работал. С танцовщиками разных поколений. Много учеников у меня за рубежом. Сейчас работаю с Вячеславом Лопатиным, мой новый ученик — Денис Захаров. А в прошлом… Я работал с Иреком Мухамедовым, с Александром Ветром, с Юрой Посоховым, Гедиминасом Тарандой. Всех не перечислить. И Илзе Лиепа у меня в классах все время бывала, и Андрис Лиепа. Со школьной скамьи я работал с Андреем Уваровым. Он еще мальчиком в выпускном классе ходил ко мне на уроки в Большой театр. Я отчетливо видел, что он может быть идеальным балетным принцем. Галине Сергеевне Улановой его предложил, и они с ее ученицей Надеждой Грачевой танцевали «Лебединое». После чего Григорович сказал: «Боря, вы воспитали потрясающего артиста. Делайте с ним весь репертуар». Конечно, Ян Годовский, которого я воспитал, с Сашей Войтюком много работал. Что меня радует, они все продолжают мою педагогическую линию. Моя педагог Елена Николаевна Сергиевская, которая меня учила не только технике, но и подтолкнула заняться преподавательской деятельностью, говорила, что если педагог воспитает хоть одного своего последователя, то это уже великое дело.
Худрук большого балета
— Борис Борисович, в Большом театре вас все очень любят, особенно ваши ученики. К вашему 80-летнему юбилею и 60-летию творческой деятельности сейчас в стенах театра проходит посвященная вашему творчеству фотовыставка. В Большом вы были не просто танцовщиком и педагогом, но и руководителем балетной труппы. Тяжело быть руководителем балета Большого?
— Для меня возможность стать художественным руководителем именно в труппе Большого театра, наверное, легче оказалась, чем для многих. Потому что, как правило, когда приходят люди со стороны, им нужен большой период, чтобы войти в дело. А у меня здесь, на моих глазах, менялись поколения артистов, поэтому я всю эту историю помню и хорошо знаю. Безусловно, я опирался на балеты Юрия Николаевича Григоровича, который возглавлял труппу более 30 лет. И я видел, как он руководит. Конечно, характер у меня несколько другой, чем у Григоровича. Но это не мешало работе, и я вошел в эту высокую должность, мне кажется, нормально, органично. Потому что знал всю труппу наперечет, знал всех артистов, досконально знал репертуар. 
— По вашей инициативе был поставлен балет «Светлый ручей», который до сих пор 20 лет с успехом идет в театре.
— Это получилось чисто случайно. Директором Большого тогда был Геннадий Рождественский, который заказал Ратманскому три одноактных балета. Тянулось все это очень долго. Рождественский в результате меня попросил узнать, в чем дело. Я тоже Ратманского знал, работал с ним в Копенгагене, позвонил ему. Тот признался, что не чувствует музыку, какую ему предложили, и что он, наверное, не сможет реализовать этот проект. Я, конечно, мог поставить на этом точку, но спросил: «Алексей, скажи на всякий случай, может, у тебя есть какое-то предложение взамен?» Алексей сказал, что много лет думает поставить балет «Светлый ручей» на то же либретто и уже работает с записью музыки с оркестром, где дирижирует Рождественский. Я рассказал об этой идее Рождественскому. «Это интересно», — ответил мне тот. И с ходу зажегся проектом. Так все и решилось. Потом, уже после ухода Рождественского, когда в театр директором пришел Иксанов, Алексей появился здесь со своим балетом «Светлый ручей». Он еще танцевал в Дании, а я уже договорился по поводу оформления сцены, с костюмами в мастерских Большого театра, составы балета формировал. И когда у меня контракт художественного руководителя театра заканчивался, я уже знал, что на этот пост рассматривается Алексей. Поблагодарив меня за работу, Иксанов тогда сказал: «Вы потрясающе работали. Но мы боимся потерять молодого хореографа, который сможет наполнить наш театр большим репертуаром». Мне же тогда казалось, что апогеем творчества Алексея Ратманского так и останется «Светлый ручей». И это не было секретом. Через некоторое время, когда Ратманский уже покидал Большой, подписав контракт с Американским театром балета, Иксанов признал: «Борис Борисович, а вы были правы!» Однако балет «Светлый ручей» идет в Большом театре уже много лет. И тому, что он живет до сих пор, я очень рад. Это была такая моя запоминающаяся точка в творческой биографии.