«Доживем до понедельника»: когда бумеры были зумерами
Почти 60 лет назад, осенью 1968-го, вышедшая на экраны картина Станислава Ростоцкого «Доживем до понедельника» стала самым популярным фильмом года. За прошедшие десятилетия в школе изменилось все и одновременно почти ничего, поэтому фильм сохранил свежесть и актуальность. А центральный персонаж, пламенный учитель истории Мельников, которого сыграл Вячеслав Тихонов, показан в нем так подробно, что всю картину можно считать своего рода анатомией типа русского демократичного интеллигента.
Камера скользит по панельным пятиэтажкам первого поколения (серии К-7, уже вымерли в нынешней Москве) и оставшимся в основном невредимыми девятиэтажным блочным башенкам. А вот и само здание школы — ставший символом 1970-х, но дебютировавший в 1965-м проект под неформальным названием «самолет»: два трехэтажных корпуса с переходом, в плане действительно ни дать ни взять У-2. Горячая новинка: открылась школа №234, где снимали фильм, буквально за год до съемок.
Бетонный заборчик вокруг школы — обозначающий пространство, но ни от чего не защищающий и не имеющий калиток. Сейчас буквально слезы наворачиваются — до того узнаваемая получилась картина: и эти сложенные не слишком аккуратной стопкой железобетонные плиты, и спортивная площадка с дощатой баскетбольной сеткой, и фонари с железобетонными навершиями…
Не менее родная для всех учившихся в таких школах картина внутри: о, эти вечно гудевшие лампы дневного света в металлических оплетках! И лестница, ведущая на второй этаж, к актовому и физкультурному залам, а на первом столовая и умывальники перед ней. И, конечно, тряпка из старого мешка на швабре — кто ж ее не помнит, отлично различим спустя тридцать-сорок лет даже ее запах. Такую тряпку дежурным, мывшим класс, надо было мыть в специальном отсеке туалета холодной водой, а потом выжимать в ведре…
В памяти медленно проявляются те, еще доперестроечные фишки и штучки, например настоящие откидные кресла в актовом зале. И «славянские» шкафы — школьная мебель до эпохи стенок. И учительская раздевалка, отдельная от ученической. Зафиксируем лишь редкую особенность планировки территории, которая пришлась авторам фильма весьма кстати: к школьному крыльцу каждое утро нужно именно подниматься — в небольшую, но горку.
Без смартфонов, но с сарказмом
Тогдашние девятиклассники родились в 1951–1952 гг. Те самые бумеры (дети послевоенного бэби-бума), по нынешней мифологии, занудные и принципиально немогущие понять внуков-зумеров с их метаиронией и сарказмом. Тем любопытнее узнать, что почти 60 лет назад старшеклассники были точно так же саркастичны и ироничны, «ни слова в простоте» и постоянная языковая игра.
Вот, скажем, самый креативный из девятиклассников, Гена Шестопал (Валерий Зубарев), тайком принесший на урок ради перформанса живую ворону, с абсолютно современным «покерфейсом» полуулыбается Рите Черкасовой (Ольга Остроумова): «Ты член бюро, с тебя будут спрашивать».
Кстати, эту зумерскую манеру, как мы видим, освоил и харизматичный главный герой — учитель истории Илья Семенович Мельников (Вячеслав Тихонов). С тем же выражением лица и ровным тоном он, увидев получившийся в результате явления вороны тарарам, кивает: ну ясно, сама влетела. Оно так и сейчас бывает: многие хорошие учителя и сами не прочь «маякнуть» подросткам чем-нибудь этаким, вроде пресловутого «сикс-севен». Другое дело, что не всем при этом удается держать планку и дистанцию.
Еще примеры бумерской метаиронии? А пожалуйста: вот Сыромятников, выступающий на «митинге за уважение прав личности» за теми самыми бетонными плитами, — в кепочке и с интонацией как у Ленина, тогдашнего универсального взрослого мема. И речь того же Шестопала про «принцип У-2: угадать и угодить» — вот оно, порождение уже своего, чисто школьного мема. Смартфонов только еще не придумали, чтобы из девятого «В» словцо мгновенно выбралось наружу и завирусилось.
Другая, вроде бы чисто современная манера ребят — знание своих психологических границ и умение их отстаивать. Терминами вроде «токсик» тогда и правда не оперировали, потому что в открытом доступе не было поп-психологической литературы. А еще девятиклассники 1960-х, как и нынешние, прекрасно понимают, что «одни слова для кухонь, другие для улиц», и потому откровенность в школьном сочинении не то что неуместна, но уязвима, лучше про вечного Базарова. Совершенно в духе «сигма-боев» 2026-го — и сигма тут, конечно, Шестопал — рефлексируют, что влюбленность может существовать и в отрыве от «объекта». В общем, если кому-то покажется, что молодежь нонче не та, что давеча, можно просто пересмотреть этот фильм и убедиться в обратном.
Дождь, полумрак, сигареты
Вид и поведение взрослых куда больше определяются эпохой. Общим визуальным поведенческим кодом оттепельных шестидесятых, на излете которых и снят фильм, можно считать дождь, полумрак, сигареты. Относительно осадков — это вообще универсально, достаточно вспомнить «Я шагаю по Москве» и собственно «Июльский дождь». Стучащие по стеклам капли, как сохранили воспоминания сотрудники 234-й школы, были рукотворными: новенькое здание поливали из шланга.
Короткая стрижка-каре у Наташи Гореловой, молодой учительницы (Ирина Печерникова), — точный слепок поколения примерно 1945 года рождения, воспитанного на французских фильмах. Практически так же ходила главная героиня дебютного фильма Годара «На последнем дыхании», которую сыграла Джин Сиберг.
«Она живая, нельзя так!» — едва ли не первая фраза героини, и это как раз об эмпатии. Сама Наташа тоже живая: единственная из взрослых в этой картине она с самого начала умеет просить прощения. Ведь харизматик Мельников этого в начале действия не умеет. Впрочем, оба они к концу фильма научаются кое-чему друг от друга. Наталья Сергеевна — держать бразды правления в классе (с его часами в руках — это символично), Илья Семенович — извиняться (вот хотя бы перед молоденькой учительницей началки Таисией Николаевной за вчерашнюю выволочку).
Совершенно другой поведенческий код у системной до мозга костей Светланы Михайловны (Нина Меньшикова): на ней вроде бы тоже современный костюм и у нее модная высокая прическа. Но по классу преподавательница русского и литературы ходит как надзиратель в концлагере, а крамольные неформатные сочинения о счастье вырывает из рук ребят как запрещенную литературу. Сделать чудовище из обаятельной Меньшиковой было непросто, но сценарист справился: советские штампы, которые изрекает учительница, и ее слабенькая эрудиция переводят ее в «другой биологический вид» относительно двух главных героев картины.
Еще один полностью советский персонаж фильма — Боря Рудницкий, бывший ученик Мельникова и одноклассник-жених Наташи. Технократ, оперирующий актуальными понятиями вроде «КПД» (а на дворе в конце 60-х косыгинские реформы, когда с этим КПД носились все). Вроде бы хорошо? А вот поди ж ты симпатии ни девушек, ни зрителей этим героям не достаются. Почему? Потому что эффективный менеджер — он, конечно, человек полезный. Но куда ему в кино против фигуры настоящего интеллигента, аристократа духа! В общем, против того типажа, который в «Доживем до понедельника» и воплощает Илья Семенович Мельников.
Рыцарь без царя и Бога
Вообще-то Мельников, прототипом которого, возможно, был добрый приятель сценариста фильма Геннадия Полонского Леонид Мильграм, учитель истории и основатель знаменитой 45-й школы, по первоначальному замыслу должен был быть другим. Менее статным и видным: скажем, Полонский настаивал на кандидатуре Зиновия Гердта. У Станислава Ростоцкого, однако, было другое видение, и на главную роль он буквально «продавил» своего друга Тихонова, всесоюзного Андрея Болконского. Так эталонный интеллигент Мельников стал еще и аристократом.
Сдержанный, немногословный, с прямой спиной, Мельников играет на концертном рояле «Одинокого странника» Эдварда Грига, на нем нет галстука, да и привычной сорочки, вместо этого под пиджаком неформально-спортивная рубашка. Скромно поблескивают на его запястье тонкие часы — «ЗиМ» или «Полет» с характерным для рубежа 1950-х и 1960-х лучистым циферблатом.
Образ жизни Ильи Семеновича также аристократический, но ни в коем случае не буржуазный: это к концу 1980-х годов два «антисоветских» понятия стали синонимами, а в шестидесятых старики еще помнили и передавали молодым, что это два радикально разных поведенческих кода. Буржуа — это уже упомянутый Боря Рудницкий, который в булочной покупает торт за 5 руб. 20 коп. и ездит на «Волге», но рассуждает лишь о КПД и загранпоездках. Мельников же берет батон за 22 копейки, идет домой пешком под проливным дождем и в целом исповедует максиму «деньги не главное». А вместо модной эстрады играет на старинном пианино «доброе и вечное».
Когда он играет, кстати (знаменитая «Иволга»), его саркастичная мама (Ольга Жизнева) меланхолично перебирает фамильные фотографии. И мы видим типичный альбом семьи из «бывших»: вот Илюша в матроске, подобно цесаревичу Алексею (а ведь это уже 1920-е!), вот он в новенькой военной форме, очевидно с отцом, по виду инженером или иным каким спецом, каким-то образом избежавшим тридцать седьмого. А может быть, он потомственный историк: существовали и гуманитарии такого склада, например происходивший из столбовых дворян Степан Веселовский.
Учитель порядком выгорел и осознает это: за один день довел до слез молодую коллегу, сделал выволочку несчастной матери ребенка с диагнозом (Любовь Соколова, крохотная, но бриллиантовая роль), не сумел усмирить «бунт на корабле» девятиклассников — чуткая Наташа справилась быстрее… Столкнувшись с тем, что «не на кого жаловаться и не с кем бороться» (сам ведь сажает ошибку за ошибкой!), пытается сдаться, уйти в отпуск в разгар учебного года.
Выйти из депрессии и «прекратить выгорание» человек самостоятельно обычно не может — спросите любого психолога или даже психиатра. Нужна точка опоры; обычно помогает любовь, как это бывает и в жизни. И тут, в этом «танго, где нужны двое», Мельников раскрывается еще больше.
Русский интеллигент на рандеву
Полумрак вечернего актового зала. На фоне стеклянных дверей появляется и встает в проеме в довольно соблазнительной позе стройная женская фигура. В панорамные окна зала стучит дождь, со сцены звучит медитативный Григ, в руке дамы сигарета. Зритель ждет романтической сцены, а сама вошедшая ее как будто бы и планирует…
Но первым же движением она включает свет, выключая тем самым львиную долю романтики. Да, это Светлана Михайловна, учительница словесности, совершенно «не умеющая в романтику». Эх, так все испортить! Впрочем, она почти выправляет ситуацию чуть позже, напевая всем тогда известную песню «В нашем городе дождь» (слова Евгения Евтушенко, пела Майя Кристалинская).
Текст, кстати, натурально письмо Татьяны: «Слов моих ты не ждешь, я люблю тебя молча. Я люблю высоко, широко, неоглядно, пусть тебе это все совершенно не надо». Герой ее романа не мог не слышать эту песню по радио, а значит, обязан был считать это недвусмысленное объяснение в любви. Хотя… Мог и не слышать, потому что радио в их арбатской коммуналке не факт что работает, а вообще, у Мельникова другие любимые авторы. Например, Николай Заболоцкий; он, как и остальные обэриуты, декларация принципиальной частности, индивидуализма во внутреннем мире, это «отстаньте от меня и те, и эти». Сейчас, кстати, примерно так же, будто бы и не прошло 60 лет.
Сигарета прикурена, и будто бы общение вот-вот перейдет в романтическую фазу… Но Светлана Михайловна открывает рот — и в очередной раз оказывается, что она стопроцентно советский, профкомовский типаж. Диссонанс следует за диссонансом, пьеса свидания разваливается (надо же, Баратынского не знать! Учительница словесности! Наш герой, конечно, фыркает)… А когда его визави включает официальный регистр — «это какой-то пессимизм! Для вас это как-то даже политически неправильно!», — Мельников моментально «захлопывается» и сбегает.
Неудивительно: они ровесники, студенты конца сороковых. Когда как раз за «пессимизм» запретили песню «Враги сожгли родную хату» и множество других, а формулировка «политическая ошибка» была как заряженное оружие. Ну глупая же! Глупенькая Светлана Михайловна, как не пожалеть? Кто же ходит на свидания с пистолетом?!
Наташа — другое дело. Она человек другой эпохи, раскованная и искренняя, она (как мы надеемся в финале) может разморозить даже Мельникова. Тем более что и «сословно» Наташа ему как минимум ровня. Ведь английский — предмет привилегированный, а живет она в очень даже непростом «доме на курьих ножках», что около ВДНХ. Значит, «золотая молодежь», не парвеню, новое поколение аристократов. Не простушка, как Светлана Михайловна, которая, когда говорит от себя, сбивается на слободские интонации: «Только с ребеночком не затягивайте».
И Мельников в финале расколдовывается: вот он на уроке в галстуке, вот извиняется перед Таисией Николаевной и дарит хризантемы Светлане Михайловне… А вот за одной партой, почти рука в руке, читает Наташе стихи Гены Шестопала про журавлика в облаках. Счастье — это когда тебя понимают, да-да.
Огромная фигура умолчания
«Написать о счастье — все равно что прикнопить к бумаге солнечный зайчик», — говорит Наташа, когда узнает, какую тему задала девятиклассникам Светлана Михайловна. На что Мельников с высоты опыта отвечает: «Никаких зайчиков, все напишут как полагается». В сценарии было по-другому: «Все напишут, что счастье в труде»; говорят, что формулировку изменили уже при озвучании, потому что она слишком напоминала официальные лозунги или даже речь лично дорогого Леонида Ильича…
Удивительный фильм «Доживем до понедельника»: государства в нем (партии, РОНО, всего вот этого) как будто бы нет. Как нет несущих конструкций в зданиях со стеклянными стенами — как же они стоят? А просто каркас как будто невидим, если не знать, куда смотреть; вот и в фильме Ростоцкого так же.
Вот, скажем, Светлана Михайловна. Она в кино будто бы сама по себе такая грымза, портящая жизнь всем и самой себе. Сами собой завелись у нее в голове формулировки из «Правды» 1949 года. Или вот директор школы, фронтовой друг Мельникова, сам по себе ужасно напрягается от демаршей 9-го «В» — сожжения сочинений и «забастовки».
Но если всмотреться и вслушаться, краешки, каемочки, фрагменты тщательно обойденного камерой Левиафана становятся заметны. Больше всего, пожалуй, в сцене разговора Мельникова с директором: учитель потрясает новым, только что из печати, учебником истории. Нам не говорят, что в этом учебнике такого, а между тем в сценарии учитель говорит: «Можно переписать учебник… но души школьников же не из бумаги!». На озвучании поправили на «переписать диссертацию».
Нам остается лишь предполагать, о чем речь, но предполагать вполне уверенно: именно в середине 1960-х годов, после отставки Хрущева, учебники новейшей истории обновили, уменьшив объем критики «культа личности». Конечно, товарища Сталина в роли великого вождя в школу не вернули. Но интеллигенция, в том числе продвинутые педагоги, отнеслась к этому как к реставрации сталинизма. В числе тех, кто подписывал соответствующие обращения и вообще протестовал, был, скажем, Юлий Ким, тогда тоже учитель московской школы; это привело его и многих других в круг диссидентов уже следующего десятилетия.
Итак, к советской власти с ее двоемыслием Мельников относится без энтузиазма (может быть, энтузиазм и был в 1950-х, да за десять лет прошел). Тогда, может быть, как аристократ духа, он за «белых», за старые порядки? Тоже нет — это еще одна отличительная особенность таких интеллигентов, для них царизм, как, кстати, и религия, остается неприемлемым, и советская власть предстает наследницей скорее «Николая Палкина», чем прометеевских устремлений пламенных борцов за свободу.
В сценарии Мельников вдохновенно рассказывает своим ученикам о Сен-Симоне и Петре Чаадаеве, о народовольцах-бомбистах. Это из фильма постановили убрать. Остался лейтенант Шмидт, в реальности натуральный психопат, вряд ли достойный быть жизненным примером. Но для Мельникова и такой образец хорошая база для создания романтического, воспитующего подростков образа. Шмидт «антициник», он не жалеет себя для великой цели, и этого достаточно. Насколько это позволяет воспитывать не вечных критиков в стиле Чацкого, а интеллектуальный класс, способный реформировать не разрушая, вопрос открытый.
Чему больше не учат в школе
60 лет и десяток школьных реформ спустя — многого, что есть в «Доживем до понедельника», уже нет и не может быть в школе. Незаконно, непринято, скандально. Вот, скажем, в фильме все учителя могут себе позволить покинуть класс с учениками, а сейчас это вопиющее, на грани уголовщины нарушение, ведь дети остаются без присмотра! Наташа встает на стул у окна в короткой юбке, когда пытается поймать ворону, — да в наше время эта весьма вольная картинка мигом попала бы в соцсети, а учительницу легко могли бы и уволить. Не говоря уж о курении в актовом зале, свободном выходе из здания на переменах, КВНе школьной лиги в актовом зале и других подобных вещах, давно запрещенных или ставших непривычными (да сам факт курения на экране в детском фильме! а «мама, дай водки»?!).
А все потому, что не было смартфонов и камер наблюдения — вот уж что решительно изменило жизненную среду, в том числе и в школах, но не только. Спустя 15 лет после смартфонной революции та жизнь, с настольными лампами в учительской, механическими кассами «Националь» в булочных, магазинами «Синтетика» и первыми попытками создания ИИ, генерирующего музыку, кажется давним прошлым. Да им и является, как и валяющиеся в городском ландшафте бетонные плиты, которые в качестве «другого места» для подростков сменили гаражи, а сейчас и вовсе виртуальная среда.
Мир изменился, а подростки и учителя остались теми же, потому что не меняется сам человек. В каждом поколении есть свои догматики, есть прагматики, а есть борцы-идеалисты, как Мельников и Гена Шестопал. Российская история сложилась так, что этот самый тип борца у нас сформировался вот такой: нигилистичный к реальным и идеальным богам и царям, по-французски верящий в разум и от этого порой неприятный в общении. «Доживем до понедельника», пожалуй, стал настоящим памятником этому типажу — сейчас людей, подобных Мельникову, в наших краях почти не сыщешь. И это, может быть, лучше с прагматической точки зрения, но все-таки весьма грустно.