Человек, который построил миф
3 сентября могло бы исполниться 85 лет классику отечественной литературы и русскоязычной литературы Америки Сергею Довлатову (3.09.1941–24.08.1990). Знаковая дата для «МК» стала поводом для основательного интервью с Валерием Поповым — писателем, председателем Союза писателей Санкт-Петербурга, современником, другом и биографом Сергея Донатовича.
После эмиграции в 1978 году Довлатов почти «мгновенно» получил признание и стал знаменитым, а между тем его известность — результат в том числе построения мифа о самом себе. «Довлатов-автор не равен своему герою», — говорит наш собеседник.
— Валерий Георгиевич, прошу вас в тысячный раз рассказать историю знакомства с Довлатовым и назвать его главные ленинградские и в целом советские адреса.
— Довлатов жил с мамой в коммуналке на улице Рубинштейна, дом 23. Отец жил отдельно, но появлялся. Потом была армия в Сыктывкаре (в поселке Чиньяворык Республики Коми), где он служил охранником в лагере. Далее Довлатов вернулся в Ленинград, помучился здесь, но продолжал искать каких-то путей — человек он был отнюдь не инертный. И в какой-то момент решил, что Таллин — «филиал» капиталистического мира. Там можно было встретить роскошь, там были атмосферные кафе-подвальчики и ощущение свободы. В столице Эстонской ССР у Довлатова была гражданская жена, родилась дочь. В Таллине готовилась к печати его книга («Пять углов»), но в последний момент все сорвалось. И он в очередной раз возвратился в Ленинград, где его мама, жена Лена (Елена Ритман, ставшая прототипом главного героя в «Заповеднике». — И.В.) и дочка Катя поменяли квартиру и поселились в отдельной, на той же улице, но на другой стороне. Таким образом, на Рубинштейна есть два довлатовских адреса — первый и последний, откуда он убыл в США.
— Отсюда вырастает вопрос о музее в деревне Березино, неподалеку от Пушкинских гор, устроенном в развалюхе, где снимал угол Довлатов летом 1976 и 1977 годов. Насколько правдоподобна сохраненная обстановка, действительно ли писатель был до такой степени нонконформистом, что соглашался жить в подобных условиях? 
— Заметим для начала, что искать в «Заповеднике» банальную правду не стоит. Я был на открытии этой «избушки», она, несомненно, низкая, убогая и некомфортабельная. Довлатов ее описал как типичное русское жилище советского времени, мол, так живет народ. Однако настоящий хозяин Иван Федорович Федоров (в книге — Михал Иваныч, работавший «дружбистом» в лесничестве) в этом доме оказывался только на время запоев, это была его каторга. Он общался с Сергеем, развлекался, приносил из основной избы, вполне благопристойной, лук, картошку и другие овощи с грядки.
Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла — заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.
В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из «Огонька». Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола.
Две кошки геральдического вида — угольно-черная и розовато-белая — жеманно фланировали по столу, огибая тарелки. Хозяин шуганул их подвернувшимся валенком. Звякнули осколки. Кошки с безумным ревом перелетели в темный угол.
Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.
Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: «Мне это не подходит…» Но, очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое:
— Окна выходят на юг?
(Сергей Довлатов, «Заповедник»)
Также я помню выступление Станислава Мальченкова — «майора Беляева», в реальности — начальника районного отделения госбезопасности. Он тоже жаловался на «непохожесть» — разве стал бы настоящий кэгэбист вслух призывать кого-то бежать из страны? («Я бы на твоем месте рванул отсюда, пока выпускают. Воссоединился с женой — и привет… У меня-то шансов никаких. С моей рязанской будкой не пропустят… А тебе — советую», — говорит майор главному герою.)
Реальность отличалась от художественного текста, но читатели решили, что все было именно так. А я могу сказать, что чудовищных запоев в пушкинском заповеднике у Довлатова не случалось. Были загулы, но в остальном он работал вполне аккуратно.
— Вы помните день отъезда Довлатова?
— Я заходил к нему, чтобы проститься. Но не было ощущения, что мы прощаемся с великим человеком: казалось, что он просто симпатичный балбес из нашего окружения. Я увидел пустую квартиру, без мебели, на полу сидели непонятные люди. Довлатов, видимо, сам уже устал от странной церемонии — мы вышли на площадку, обнялись, и я вдруг понял, что прощаемся мы навсегда. Я ушел, и как-то особенно сильно — символично — громыхнула дверь на ржавой пружине. Осознание Довлатова как замечательного писателя пришло намного позже.
«Довлатов испугался Америки» 
— Существует ли аналог фотографии «Бродский на чемодане в аэропорту», но с Довлатовым?
— Людмила Штерн, провожавшая Довлатова в Пулково, вспоминала, что он поднимался по трапу самолета и пил водку из горла прямо на трапе, а пограничник грубо его пихал прикладом автомата. Но разве эта картина — не доказательство невероятного либерализма, царившего в Советском Союзе? Попробуйте сейчас в любом аэропорту мира не то что открыто пить, а пронести бутылку, да хоть маленький флакончик, на борт.
— Тем не менее кадр, сделанный Михаилом Мильчиком, мог предопределить название и содержание «Чемодана» Довлатова?
— Не думаю, что Сергей видел это фото. Не представляю, где этот снимок, хранившийся в частной коллекции и распространившийся в позднее время, тогда могли опубликовать. Но в газете вы полное право имеете написать — да, он под влиянием Бродского так книгу назвал — мифы именно так и рождаются.
«Чемодан» был первым подарком от Довлатова мне. Точнее, не так — сначала он передал с труппой Малого драматического театра Льва Додина, гастролировавшей в Штатах, сверток, в котором был гаечный ключ, элегантный и явно иностранного производства. Почему? Видимо, Довлатов боялся, что если прислать книгу, то меня посадят, — и он отправил ключ на пробу. В следующий раз он прислал «Чемодан». Я прочел и понял: все неудачи Сергея сложились в великолепную книгу и миф о нем.
Но действительно ли он вместил в чемодане все перечисленные в тексте вещи — по этому поводу у меня есть сомнения: ну не стал он бы брать с собой столько всего ненужного.
— Проводить параллели с Бродским нам сам бог велел — в том числе из-за публикаций обоих будущих эмигрантов в «Костре» как способе заработать литературой. Что такого было в этом журнале, что он так притягивал вольнодумцев?
— Остальные журналы и редакции были скучны: мраморные лестницы, чопорные кабинеты, занятые вечно люди, чтобы недосягаемыми казаться. А в «Костре» — либерально настроенные начальники, замечательная компания художников и атмосфера, какая была в «Еже» и «Чиже» у Маршака и Николая Олейникова. Там тебе могли налить, можно было взять деньги на командировку…
— Почему советская власть лояльнее отнеслась к эмиграции Довлатова — выпустили жену, мать, его самого, отцу позволили воссоединиться спустя пару лет. Бродский о таком и мечтать не мог: его родителей продержали до самой смерти.
— У меня нет объяснения, почему так.
Но с отъездом не все было гладко — Довлатов надолго задержался в Вене, где еще раз его проверяли перед перелетом в США. Его пребывание в Европе подробно описано — Довлатов испугался Америки: Лена писала ему письма о национальных бандах на каждой улице, что в некоторых местах лучше вообще не появляться…
В Австрии Довлатов всерьез занялся первой вещью, включенной в собрание сочинений, — сборником «Компромисс». И «работал на легенду»: в Будапеште его сняли с самолета, потому что он надрался и бузил, как рассказывает наш общий друг издатель Игорь Ефимов. Далее в одной из книг Сергей жаловался, что жена его не встретила в аэропорту. Те, кто знал Довлатова в Нью-Йорке, заверяют: это ерунда — в честь его прибытия близкие устроили праздник. Но все навечно будет так, как описал Довлатов, — это литература, и остается только она.
— Когда началась перестройка, не планировал ли Довлатов вернуться домой или хотя бы погостить?
— Наоборот, все ехали к нему в гости. И со всеми приходилось выпивать, на чем он и сломался. Я принял приглашение, но опоздал. Поездка планировалась в сентябре, а в июле он скончался.
— Как вы поддерживали отношения с момента эмиграции по 1990 год?
— Было несколько писем. В одном из них Довлатов прислал снимок: они с Леной сидят на кухне. Подпись на обороте: «Вот какие мы мрачные». Он писал в игривом тоне: приезжай, тут есть одна симпатичная американка, мы с тобой тут выступим в «Русском центре»…
— Каковы были правила заочной беседы, в которой участвовали четыре стороны — собеседник 1, собеседник 2, ЦРУ и КГБ? 
— Мы использовали аллегории, каламбуры, но язык был обычным. Ничего такого секретного мы не знали, никакие коды не передавали друг другу. Нас обоих было видно насквозь: гульба, женщины, литературные темы, шутки. К тому же письма были краткими, хотя Довлатов отнесся, в отличие от нас всех, гораздо серьезнее к своему эпистолярному наследию, он думал о будущем — писателю полагалось же иметь том «письма».
— В «ЖЗЛ» вы даете рекомендательный список книг Довлатова, состоящий из девяти (!) наименований. Представим себе нашего читателя, у которого работа пять на два и вечные дедлайны. Он осилит максим одну — самую главную, самую важную — книгу. Какую стоит предпочесть остальным?
— Однозначно «Чемодан». На втором месте — «Заповедник» или «Компромисс».
В больших вещах у Довлатова есть и лирика, и суперэмоции, бывшие несвойственны нам в то время. Но в них он «грузит страданиями», не уверен, что у молодежи это прокатит.
Главное же — фигура Довлатова, а не книги: он стал для публики образцовым разгильдяем и шалопаем, таким, какими хотели бы быть бизнесмены или работники офисов, задавленные корпоративной дисциплиной.
— В России «средний класс» и молодые люди читают Довлатова так, как скучающие одинокие дамы — любовные романы о приключениях в гареме султана.
— Да, как волшебную сказку. Хотя Довлатов-автор не совпадал со своим героем, а когда это произошло — он умер. Встреча со своим героем оказалась смертельной.
Солнце, встающее с Запада
Мог ли Довлатов стать «советским писателем», «остепениться» и вписаться в существовавшую систему?
— Довлатов якобы пытался печататься в советских изданиях, и его якобы отвергали (при жизни в журнале «Нева» была опубликована повесть «По собственному желанию», №5, 1973. — И.В.). Но все это был цирк — он публиковаться даже не собирался. Я как-то встретил его в «Неве», он показал папку и произнес знаменитые слова о том, что написал роман о шахтерах/рабочем классе, который отвергли. «Все душу дьяволу продают, а я бесплатно подарил» — ради этой фразы он и писал эту ахинею.
Все свои значительные произведения Довлатов написал в Америке, а здесь нечего было душить, ни одного значительного текста, который он бы действительно носил по редакциям, не существовало. «Заповедник», в котором он жалуется на цензуру, написан в США.
Довлатов понимал, что делать так, как делали Солженицын и Шаламов, поздно: пафосная антисоветчина второй раз не прокатит — молодежь не «схавает». Поэтому замысел своего лагерного романа он только набросал в Советском Союзе, а окончательный вариант появился в Нью-Йорке (впервые «Зона» опубликована в Мичигане в 1982 году. — И.В.). Здесь он выбирал жанр, интонацию — а там нашел читателя.
— Когда Довлатов уезжал, Америка казалась оплотом свободы. Но все поменялось и у них, и у нас. Доживи он до наших дней — разве смогли бы вы свободно навещать друг друга в 2026 году?
— Сейчас ничего даже похожего на царивший тогда климат нет. Начиная с того, что в Америке мы нафиг не нужны, там дети наших друзей-эмигрантов не читают по-русски. И Америка уже никого не притягивает как магнит. Когда я там побывал, я убедился, что в Нью-Йорке самая тяжелая жизнь на планете: каждую секунду думаешь, в какой автобус, в какой вагон метро сесть. В сравнении с Питером того времени там испытываешь невероятное физическое напряжение, которое и убило Сергея.
Наконец, в прошлом роль русской эмиграции была крайне значительной: Солнце вставало с Запада, кого напечатали за границей — тот клевый. Бродский и Довлатов ситуацией максимально воспользовались, они с Запада взошли.
А что касается их жизни в СССР… Посмотрите фильм Станислава Говорухина «Конец прекрасной эпохи» — там как раз показано, насколько наши литераторы «угнетались», а на самом деле обладали внутренней свободой, не просыхали и влюблялись намного чаще, чем женились.