«В кухне стояло ведро, а из него торчал хвост крысы»

21 августа в театре «У Никитских ворот» состоялся юбилейный показ «Песен нашего двора», впервые представленных зрителям в этот день последнего месяца лета 1996 года. От регулярного представления действо, которое успели за это время увидеть многие поколения зрителей, практически ничем не отличалось. Разве что к собравшимся обратился худрук Марк Розовский.

 

«В прошлое мы никого не зовем, но его нельзя отбрасывать, как ящерица отбрасывает хвост. Мы должны обладать сокровенной человеческой памятью», — сказал народный артист России, напомнив, что из изначального состава спектакля сегодня в нем задействованы трое: Ирина Морозова, Маргарита Рассказова, а также Татьяна Ревзина, сидящая теперь за клавишами электронного пианино. (И конечно же, неучтенный в этой цифре Розовский, который дважды в процессе музыкального повествования выходит на сцену как исполнитель песни/роли, а не как режиссер, постановщик или руководитель театра.)

— Я — городской мальчик, — рассказал после представления Марк Розовский корреспонденту «МК». — Между московскими улицами Неглинная и Петровка находится дом, в просторечии называвшийся «Обиденкой» — видимо, купец Обидин до революции владел этим зданием. Там, в большом дворе, прошло мое детство. Жили мы в полуподвале, перед моим окном располагались сараи, а за ними — знаменитый каток «Динамо», где я научился играть в теннис и кататься на коньках — сначала на «снегурочках» и «гагах», а затем, когда повзрослел, — на «канадках».

— Марк Григорьевич, вы тридцать лет спрашиваете зрителей «Песен…», в какие игры играли они. Но никто, кажется, не возвращал вам этого вопроса.

— Да во что угодно играли! Например, в футбол. Сначала консервными банками, затем теннисным мячом — представьте, как это выглядело. Позже появились резиновые мячи — сперва маленькие, а за ними — полновесные. А когда страна немного оправилась после войны, пришел черед кожаных мячей. Играть стали и летом, и зимой — на снегу. У нас была хорошая, живая компания.

— Приличных, воспитанных мальчиков?

— Повседневная жизнь имела тогда полублатной характер: значительная часть граждан сидела в лагерях, а вторая часть вела переписку с первой, посылала передачи. Во дворах это чувствовалось. 

Детство (и отрочество) были полунищим. Но многое восполняла дружба — настоящая, мальчишечья, вызванная необходимостью защищать себя и других в годы, когда драться двор на двор считалось нормой. Подчас драки оказывались слишком жестокими — это были не простые кулачные бои. На моих глазах произошла жуткая сцена: один подросток «пописал» на катке другого — в переводе с жаргона это значило порезать лицо бритвой… Нас окружала реальная опасность, сосуществовавшая с наивностью, инфантильностью, романтизмом и азартом игры. 

— Что было снаружи дома, мы выяснили, а что внутри?

— Коммуналка. В ней жили человек пятьдесят. Система — коридорная. Общая кухня, где порой стоял мат-перемат и могли случаться всякие мерзости — даже в кастрюли друг другу плевали. Газа не было. Готовили на примусах. Керосинки. Значительно позже появились электроплитки. И при всей суровости быта и разнице в характерах в каждой семье были свои труженики — в нашей тружеником была мама. 

— Вас воспитывали женщины — чем отличалось такое воспитание? 

— Да, мама и бабушка. Какие отличия? До десяти лет я ходил в женскую баню. Целое поколение так росло (отец Розовского был репрессирован, а отчим погиб. — И.В.). Неподалеку были Сандуны, там сделали, примерно в 1948 году, разряды по 80 копеек. За эту огромную сумму можно было ходить в мужское отделение — шикарное, с бассейном!

Помню, я приходил из школы, а бабушке нечем было меня накормить. Увидев, что кастрюли пусты, соседка — интеллигентная женщина в платье с кружевным воротничком — звала меня к себе в комнату и наливала мне тарелку куриного супчика. Это очень живое воспоминание, поверьте. А были и другие сцены. Мой однокашник Устинов приходил в класс босой! И тогда наша классная руководительница принесла талон на покупку галош, сказав, что его разыграют среди учеников. Как я хотел, чтобы галоши достались мне! Дали, конечно, Устинову, а я, дурак, ему завидовал.

— В какой степени образ вашего двора и слышанные в юные годы песни перекочевали в спектакль? 

— Все исполняемые артистами театра песни так или иначе я знал: их пели и в пионерском лагере, и конкретно во дворе. Но многие принесли артисты. К тому же к песням и куплетам, авторы которых неизвестны, добавились, например, произведения Володи Высоцкого. Владимир Семенович стал нашим главным дворовым поэтом. Его песни и песни других бардов мы познали в эпоху магнитофонной ленты и любительских перезаписей. 

Репертуар собирался по нитке: Рита Рассказова принесла школьную тетрадку с записанными песнями, что-то мы знали на память. Воспроизвели. Сделали аккомпанемент. Оставалось продумать некую драматургию — этим я был занят, хотя форма подачи сложилась концертная, связки я свел к минимуму, как в эстрадно-музыкальном шоу.

— Правильно ли я понимаю, что кроме «Песен…» вы не участвуете как артист ни в одном спектакле театра?

— В «Песнях нашей коммуналки», являющихся «зимним», играемым в зале продолжением «Песен нашего двора», я являюсь ведущим и артистом. И здесь изначально выступал в конферансе и пел только «Товарищ Сталин, вы большой ученый…» Юза Алешковского. Но часть нагрузки с меня сняли, теперь связующие реплики произносит в основном Денис Юченков, а я играю свой номер. 

— Ваш теперешний «костюм» — ватник с номером 628 на груди — тридцать лет назад был таким же?

— Да.

— Для меня, пожалуй, самое главное вот что: фоном пространства «Песен…» выступают узнаваемые, типичные советские ковры: олени, Красная Шапочка и волк, богатыри… Откуда взялся «реквизит»?

— Однажды я сказал нашим артистам: тащите все, что есть в чуланах и кладовках, что не успели выкинуть родители. Что-то нашли буквально на помойках. Поэтому предметы в спектакле — настоящие: рваные майки, тельняшки, огромные тазы, с какими ходили в баню во времена, когда не было горячей воды в домах. Такие коврики с медведями Шишкина в 1946 году висели в каждом доме! Мы спектакль сделали за рубль! На языке театрального искусства это называется «вещественное оформление» — так писали на афишах у Мейерхольда.

Честно признаться, мы пробовали сделать костюмы, но они сразу оказывались чуждыми дворовой фактуре. А нашей задачей было отразить жизнь, в которой в кухне стояло помойное ведро, а из него торчал хвост крысы. И считалось высшим искусством у нас, детей, дать крысе кусочек сахара так, чтобы она пришла и взяла угощение из рук. Я до сих пор крыс не боюсь. Все пугаются, кричат «фу!». А я улыбаюсь и говорю: иди сюда, милая!